Человек случайностей

Из телефонной будки Дорина пыталась дозвониться к Шарлотте, но никто не брал трубку. Она купила себе пирожок и вернулась в парк. Задумалась о подругах школьных лет… не поехать ли в Манчестер… нет, после замужества она порвала дружбу со всеми… вряд ли согласятся принять кого-то чужого, превратившегося в призрак самого себя… Иногда вдруг в голове у нее прояснялось, и она понимала, что есть только два выхода – возвращение в Вальморан или к Остину. И только сейчас вспомнила сцену, о которой совершенно забыла, уйдя из Виллы, сцену между Остином и Митци. Вспомнила – и прежняя дрожь потрясения вернулась к ней. Но через минуту ею овладела боль, причину которой не хотелось искать. Если сейчас вернуться к Остину, то придется подчиниться ему полностью, и если у него связь с Митци, то и с этим придется смириться. Остин будет владеть ими обеими.
Можно вернуться в Вальморан, а можно – в дом Митци, поискать Остина. Но после того, что случилось, можно ли вообще куда-то идти? Мэтью она отдалась больше, чем если бы провела с ним ночь в постели. В его словах, обращенных к ней, была истина, страхи улетучились, он помог ей сильнее полюбить собственного мужа – во всяком случае, ей так казалось. А может, он лишь заворожил ее какой-то особенной странной любовью? Ни на секунду она не подумала, что можно вернуться к Мэтью. Он уже принадлежал прошлому, тому времени, которое вне времени, он был там, где обитают сны. С ней остались лишь мрак, чувство огромной вины и бессилие.
Она вернулась в гостиницу. Комната, увиденная ее полубезумными глазами, тоже выглядела зловеще. Дорина приняла таблетку и погрузилась в лихорадочный сон. На следующее утро ушла рано и снова блуждала по городу. Ходила по Сент-Джеймс-парку, зашла в картинную галерею. Днем в кино, и там, в темноте, проплакала целых два часа. Предчувствия Остина оправдались. Он уже не раз шел по ее следу или ждал там, куда она приходила на следующий день. Тоже бродил по Гайд-парку вокруг Серпантина, но слишком поздно. Заходил и в галерею Тати, но слишком рано. Один раз они оказались в одном кинотеатре, но зашли в зал и вышли в разное время. Прошел день, второй, третий. Дорина перебралась в другую гостиницу. Гарс был прав. Она все больше убеждалась, что должна все рассказать Остину, но сказать не тогда, когда заставит болезненный страх, а сейчас, не считаясь с последствиями. Она взялась писать письмо, но тут же бросила – сам вид букв вызывал у нее какую-то неприязнь. Должен ли он обо всем этом знать? Что-то случилось со зрением. Куда она ни смотрела, всюду видела световой шар и в нем ребенка. Огненные, мрачные видения наполняли сны.
Надо пойти к врачу, думала она. И не потому, что призраки, а потому, что слабость. Она была голодна, но есть не могла, бесконечно устала, но уснуть не удавалось. Не отпускали боль в спине и пульсирующие боли в колене. Она уже не могла обойтись без снотворного. Но чтобы пойти к врачу, нужен документ, а у нее ничего нет при себе. Она подумала о Мэвис, доброй, ласковой Мэвис, о ее материнской любви, способной все простить. Мэвис уложит ее в постель, как и всегда, сядет рядом и посидит, пока она не уснет. Может, так бы и было. Но если бы сейчас она дотащилась до Вальморана, то, наверное, издохла бы на ступеньках, как дряхлый пес. И успокоения не нашла бы. Остин вторгся бы, как буря, и разнес дом на куски. Для нее осталось только одно место, которое притягивало неодолимо, – рядом с мужем. Дорина чувствовала это все сильнее и спустя какое-то время почти уверила себя, что Остин уже узнал тайну тех трех дней.
Но она не могла пойти к Остину, не могла позвонить или хотя бы написать ему – слишком тяжко все давалось. И так дни проходили в блужданиях по Лондону и в ожидании знака. Она верила: если ходить по улицам, обязательно встретит Остина. И она ходила, останавливалась, сидела то под жарким солнцем, то под холодным дождем, худела, теряла силы, в ней накапливалась болезнь. Возвращалась вечером в гостиницу, и комната напоминала ей музей восковых фигур. Иногда видения становились настолько ощутимыми, что Дорина боялась нечаянно прикоснуться к их мертвым оболочкам.
 
И вот тогда на Грейт-Расселл-стрит она увидела Людвига. При этом ощутила глубокое потрясение и огромное облегчение. Она и раньше изредка вспоминала о нем. И вот Людвиг явился – это знак! Вот что-то, что прервет ужасную череду дней и ночей, наполненных видениями и чувством бессилия. Но Людвиг, заметив ее, на секунду остановился и пошел дальше. Даже не оглянулся. «Наверное, я очень сильно изменилась, – подумала Дорина. – Я превратилась в какую-то ужасную карикатуру на саму себя, стала похожа на те призраки, которые вижу у себя в комнате». Значит, все ее отвергли, осудили и забыли о ней. Может быть, они знают об этих трех днях? Может, это были не три дня, а три года? Остин считает меня мертвой. Он считает меня мертвой, и поэтому я стала невидимой для Людвига. Остин всегда означал для нее смерть, был ее смертью, и за это она его и любила. Поэтому даже сейчас к ней не пришла мысль отнять у себя жизнь. Ее жизнь принадлежит Остину, и он ее заберет, когда сочтет, что час настал.
У нее в глазах стояли слезы. В последние дни так было все время. Дорина тяжело поднялась и бросила монетку в щель обогревателя. В комнате было сумрачно и холодно. Она машинально сняла платье, но тут же вспомнила, что сейчас утро, а не вечер. Это из-за дождя так темно в комнате. Похоже, и в самом деле заболела. Завтра начнется горячка, бред, придут врачи. Она решила согреться в ванне и лечь в постель. Дрожа, зашла в ванную и пустила горячую воду. Приняла две таблетки снотворного. Потом наполнила ванну. И все равно не согрелась, разве что лицо горело от слез.
Как же так, думала она, негде спрятаться, убежать от этого кошмара загубленной жизни, отдохнуть, сбросив с себя тяжесть, как представлялось в детстве во время молитвы. Есть ли еще какая-то молитва или святое место, истинное, не обманное? Должны быть, даже сейчас, даже без Бога, какие-то жесты, возвращающие мудрость и покой, которые сами по себе способны изменить мир. Pliez les genoux pliez les genoux с’est impossible de tropplier les genoux. [7] Кто же произнес эти слова и что они означают? И вдруг вспомнила. Инструктор по лыжам в Давосе. Совсем не святой человек. А значит, все, что существует, – это еще один бессмысленный лоскут памяти, летящий по воздуху, как сухой лист.
Она разделась и, все еще дрожа, остановилась перед обогревателем. Взяла его и перенесла в ванную. Хотя пар наполнял помещение, в нем по-прежнему было холодно. Она поставила обогреватель на край умывальника, повернув спиралью к себе, и медленно, осторожно влезла в ванну. Села, ухватившись за край ванны, и от этого толчка обогреватель покачнулся, сдвинулся с места и с громким плеском обрушился в воду. Плеск совпал с душераздирающим криком. Дорина успела вскрикнуть еще раз, прежде чем вода сомкнулась над ее головой.
* * *
– Клер, прошу, не плачь, – устало произнес Джордж Тисборн.
Было два часа ночи. Бутылку виски они только что допили.
– Идем спать, Клер. Хватит уже.
За окном в ночной тишине моросил дождь. Они разговаривали в тесной, заставленной мебелью гостиной. Клер лежала на крохотном диванчике. Джордж пересаживался из кресла в кресло, брал в руки бутылки, рассматривал. В незашторенных окнах виднелись на черном фоне их размытые, продолговатые отражения.
– Ты не виновата, что так случилось, – пытался он утешить жену.
Дорина нашлась довольно быстро. Смерть помогает поискам.
– Я знаю, – произнесла Клер, стараясь четко выговаривать слова. – Это я знаю. Но куда девать жалость? За горло хватает. Это вдруг приходит к тебе… ты знаешь… весь этот ужас, который обычно где-то прячется, которого не осознаешь.
– Знаю, – пробормотал Джордж. «Старею, – подумал он. – Я люблю Клер, но мы утратили способность разговаривать друг с другом, слишком хорошо друг друга знаем, нет уже неожиданности, мы срослись, образовав один стареющий комок. А наши стремления и наши сомнительные достижения отмечены уже дыханием смерти и напоминают прах. Дети пренебрегают нами. Я достиг предела, и выше мне не подняться».