Человек случайностей

– Я должен все это обдумать, понять до конца – что делаю и для чего. Это ты можешь обходиться без размышлений, а я нет.
– Ну разумеется, я безмозглая дурочка.
– Прошу тебя…
– Ты ведь уже все решил, зачем же снова все ворошить… наверное, тебе приятно бесконечно пережевывать то, что уже и так решено. Тебе нравится в сотый раз рассуждать о Шарлотте, о Дорине, какая у них ужасная судьба и так далее… и в то же время тебе приятно сознавать, что у тебя самого все хорошо.
– Киска…
– А может, ты еще не решил, раз нравоучения отца тебя так беспокоят. Я знаю, что это из-за меня, все эти споры, все из-за меня…
– Ну почему, о чем ни зайдет речь, ты считаешь, что все это касается тебя?
– Мне казалось, что мой брак очень даже меня касается. Ты попросту еще не решил окончательно – жениться или нет, поэтому не уверен и во всем остальном. Твой отец считает меня слишком молодой, слишком глупой и слишком несерьезной. Может, он и прав.
– Прошу тебя, не будем ссориться. Я не могу говорить с тобой на такие темы, ты сразу закипаешь, сразу все воспринимаешь как личное оскорбление… как и каждая женщина, наверное. Прости. Это я виноват. Не надо было затрагивать эти вопросы. В дальнейшем, как ты советуешь, буду держать язык за зубами.
– Я ничего не советую.
– Хватит. Закончим этот бесполезный спор. Я сейчас иду в Британский музей. Немного поработаю, и мне станет легче. Вернусь вечером. Прости меня, прошу, и будем считать этот вопрос закрытым.
– Людвиг, не сердись.
– Я не сержусь. Это… это куда серьезней. Но не имеет значения. Для нас с тобой, я имею в виду. Ну, я пошел.
И он вышел из комнаты. Собрал бумаги, в дверях остановился. В гостиной было тихо.
– До встречи, любимая! – крикнул он. – Вернусь часов в шесть!
Ответа не было. Он вышел, затворив за собой дверь.
Примерно через полчаса, идя под дождем по Грейт-Расселл-стрит, он увидел Дорину. Закутанная в дождевик, платочек на голове, руки глубоко в карманах, она медленно шла по противоположной стороне. Людвиг на секунду остановился и тут же пошел дальше. Дорина его не заметила. Значит, у нее все в порядке, подумал Людвиг. Ему хватало и собственных забот, на Дорину сил уже не оставалось; он утратил к ней всякий интерес, более того, ее вид почти рассердил Людвига. Его душа была слишком измучена, слишком угнетена заботами. В эту минуту он не смог бы никому уделить и секунды внимания. Он вошел в читальный зал, сел и замер в каком-то тумане, сознавая собственное несчастье. С промокших рукавов пальто капли падали на книжки.
* * *
Дорина вернулась в гостиницу на Уоберн-плейс, где жила уже несколько дней. Людвиг заметил ее, но не остановился, пошел дальше. Что это значит? Неожиданность встречи и загадочность его поведения вселили в нее такой страх, что сейчас, сидя на постели, она стучала зубами и едва не теряла сознания. Тепло в комнате поддерживал только маленький электрический обогреватель, в который все время надо было опускать шестипенсовики. Людвигу точно что-то такое сказали – велели избегать ее, делать вид, что ее не существует. Ее все осуждают, будто она преступница, не обращают на нее внимания, как на стенку. То, что Людвиг прошел мимо, – это какое-то новое, страшное предзнаменование. Она остановилась и оглянулась, но он не обернулся, хотя наверняка ее заметил, потому что все-таки замедлил шаг. И это – последнее доказательство того, что все кончено, ее отвергли, ей нет места на этом свете.
Сбежав из Виллы в тот день, когда пришел Гарс, Дорина долго бродила по улицам, погруженная в свое горе, в чувство бессмысленности. На какой-то площади села на скамью, надеясь, что кто-нибудь из знакомых подойдет и без слов отведет ее домой. Сначала она сомневалась, возвращаться ли в Вальморан. Потом осознала, что не сможет вернуться. Что же она сделала такого, после чего уже нельзя вернуться к Мэвис? Она не помнила и того, зачем в тот первый раз ушла из Вальморана. Уйдя, она совершила преступление, а потом другое, еще худшее – тем, что осталась у Мэтью. И сейчас Вальморан уже не сможет ее принять.
 
Приближался, наверное, полдень, и у нее голова кружилась от голода. Встать со скамейки было нелегко, она боялась, что потеряет сознание и ее доставят в Вальморан. Но кое-как встала и побрела в кафе, где перекусила бутербродом и выпила чашечку кофе. Возвращение в Вальморан по-прежнему казалось ей смерти подобным. Войти в этот дом – все равно что лечь в гроб. В сущности, и так жила там, как ходячий мертвец. Время, проведенное в Вальморане после расставания с Остином, сейчас казалось ей ужасным, пропитанным липким присутствием призраков. Я должна с собой справиться… должна. Мне необходимо бывать на свежем воздухе, делать что-то простое, самое обыкновенное, вести себя повсюду так, чтобы никто не оглядывался и не спрашивал себя: что за странная особа? Она решила пойти к Шарлотте. Взяла такси, доехала до ее дома и постучала в дверь, за которой в своей комнате лежала на кровати Шарлотта, погружаясь в смертельный сон. Через час эту дверь выломал Гарс.
Дорине не хотелось слишком долго стоять перед дверью, поэтому она поспешила уйти, чтобы ее случайно не увидел кто-нибудь из соседей или Остин, который тоже мог прийти. Мысли об Остине окутывали ее, будто траурный креп, с той минуты, когда Гарс предупредил, что Остин обо всем может узнать. В эти три волшебных дня у Мэтью она все время думала о муже, но присутствие Мэтью развеивало ее страх настолько, что перед глазами начал проступать покоряюще небесный образ мужа в ореоле сочувствия и благородного понимания. Наконец она смогла спокойно думать об Остине и осознала, что на самом деле впервые смогла так думать. Он приковал ее своими мыслями, опутал страхом и любовью, пульсировал в ней, как кровь. Но сейчас она смотрела на все отстраненно, видела все ясно, рассуждала логично. Мэтью убедил ее: можно любить и при этом не задыхаться от ужаса.
Вот только сейчас это светлое настроение успело исчезнуть, исчезнуть без следа, и на его место вернулся страх. Она стояла на ступеньках перед закрытой дверью, дрожа от ужаса, как раньше, только сейчас было еще хуже, и она чувствовала себя еще более виноватой, потому что Остин обо всем узнает, а если нет, то она сама расскажет, иначе и быть не может. Она поспешно сбежала по ступенькам, намереваясь где-нибудь спрятаться. У нее при себе было немного денег. Захватила она и чековую книжку. Какая-то капля инстинкта самосохранения побудила ее когда-то скрыть от Остина свой счет, на котором находился небольшой вклад. Остальные деньги забрал он. Осталась только эта мелкая сумма в банке – олицетворение того зернышка эгоистического недоверия, которое вопреки влиянию Остина прорастало в ее бедной исстрадавшейся душе. Она его тогда обманула, но потом у нее это вылетело из головы. А сейчас вспомнила. Значит, у нее есть чем оплатить гостиницу.
Она выбрала первую попавшуюся. Портье явно удивился ее виду, но ничего не сказал и ключ от номера выдал. Записалась она под именем давней школьной приятельницы из Манчестера – Доры Фридлендер. Назвать чужое имя она не посчитала преступлением в отличие от адреса. Взяла ключ, пошла наверх, легла на кровать и заплакала. Потом уснула, даже не заказав ужин, словно захваченная какой-то странной, всеусмиряющей болезнью.
Проснувшись рано утром, она не сразу поняла, где находится, а когда вспомнила, страх вернулся. Она выпила немного кофе, сообщила, что останется еще на одну ночь, и снова погрузилась в размышления. Но это ей давалось с трудом. Как человек, наблюдающий в себе первые робкие шаги тяжкой болезни, она чувствовала присутствие невидимых сил, все теснее смыкающих кольцо вокруг нее. Стоило ей взглянуть на свою сумочку, и та мгновенно упала с туалетного столика на пол. Она ощутила страшную зависимость от окружения, как в давние времена, в юности. Потом со стены сорвалась картина. Надев плащ, она поспешно вышла из гостиницы. В Гайд-парке бродила по аллеям. День был солнечный. Ее преследовала мысль, что надо обратиться за помощью. Но к кому?