"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)
Пока шли, за ними увязался субтильный валютчик в кожаном жилете и смазных сапогах; в конце концов Денис показал ему кулак, и малый шустро отвалил в подворотню.
– Хо! – возбужденно воскликнул писатель, войдя в магазин народного кооператива «Все свое». – Изобилие! Гляди, какие унты! А это что? Кроличьи рукавицы?
– Скоро сезон, – ответил Денис. – Уже завезли зимние шмотки. Берите вот эти ботины и вот эти портки.
– А поприличней ничего нет?
– Бери, родной, – басом сказал продавец, выхватил с полки мощнейшие черные боты и с грохотом утвердил на прилавке. – Приличней нет и не бывает. Настоящая кожа, прошиты стальной проволокой. Вещь! Сносу не будет. Модель называется «море по колено». Или вот эти; глянь, какие красавцы! Хит сезона. Модель «полуколхозник».
Годунов захохотал:
– Как вы сказали? «Полуколхозник»?
– Да. Есть просто «колхозник», есть «полуколхозник».
– Мы ж вроде в городе, – осторожно возразил писатель.
– Не влияет, – ответил продавец.
Годунов приобрел, переобулся.
– К ним идет подарок, – прогудел продавец. – Натуральный гуталин на основе свиного жира.
Подарок на основе жира издавал ядреный аромат. Старый дядя Гарри заметно засомневался.
– Подарки не берем, – отрезал Денис. – Это неправильно. Мы не разложенцы, нечего нас подарками заманивать.
Благоуханная банка тут же исчезла.
– Бог в помощь, – на прощание сказал продавец и почесал кудлатую голову. – Кстати, завтра привезут осеннюю коллекцию. Комбезы будут, душегрейки, бушлаты с подстежкой… Заходите, мужики. Своим всегда рады.
– Хороший человек, – сказал Годунов, когда вышли из зала, пропахшего радикальным духом кож, резин и натуральных гуталинов.
– Не надо иллюзий, – ответил Денис. – Их специально учат. У них все продумано. С покупателем строго на «ты». Для создания атмосферы доверия к отечественному производителю. Магазинчики все маленькие, троим не повернуться. Чтоб только покупатель и продавец, и чтоб весь товар был на расстоянии вытянутой руки. «Своим рады» – это их девиз, типа рекламного трюка. Ерунда, конечно. Говорят, даже в самой честной торговле нельзя обойтись без элементов разложения…
– Все равно, мне понравилось, – сказал писатель. – Душа поет. Куда теперь?
– Поищем такси.
– Не надо нам такси, – решительно возразил Годунов. – Двинем, как люди, на общественном транспорте. Что тут у вас – трамвай?
– Троллейбус, – поправил Денис. – Но это долго будет.
– Отлично, отлично. Троллейбус! То, что нужно! И билетик надо покупать?
– Обязательно, Гарри, – сказал Денис. – Только если у вас с собой много денег – вы лучше их понадежнее засуньте. Вытащат.
– Хо! – крикнул Годунов. – У вас есть карманники?
– Бывают. Месяц назад двоих расстреляли. У нас, Гарри, все есть. Полный набор. Одну банду поймают – другая появляется. Так что если вы решили ехать в троллейбусе – вы воротничок поднимите и руки держите в карманах. И лицо такое сделайте, ну, как будто ищете, кому бы по роже дать…
Годунов послушно изобразил.
– Прекрасно, – похвалил Денис. – У вас талант.
– У меня не талант, а судимость, – ответил писатель и продул зуб. – Дали шесть лет, через полгода амнистировали. А благодарить за это надо Никитку Пружинова. Кстати, в тот день, когда тебя похитили, он мне организовал арест на сто часов. Чтоб я, значит, под ногами у него не путался… Это что, троллейбус?
– Да, – сказал Денис.
– Мощный агрегат.
– Зимой на них гусеницы ставят. И впереди – нож. И людей везет, и снег чистит. Экономия.
В длинном салоне было душно. Честной народ – главным образом старики – обсуждал очередной виток инфляции. Пахло нафталином и гнилыми зубами.
– Оплочиваем! – надсадно крикнула билетерша, и грудь ее заколыхалась.
Годунов извлек деньги. Билеты спрятал в портмоне:
– На память.
И полез, втираясь в толпу, на заднюю площадку.
– Стойте тут, – шепотом посоветовал Денис, пытаясь удержать старика за твердый локоть. – Там хулиганы.
– Хо! – сказал Годунов. – А я тебе кто? Мамаша, прими вправо! Граждане, пропустите ветерана трех войн!
Какие-то девчонки в студенческих тужурках расхохотались, а одна, самая румяная и дерзкая, встала с лавки.
– Садитесь.
– Прекратите, юная леди! – вскричал старый Гарри. – Вы меня позорите. Лучше скажите, это что там такое красненькое белеется? Неужели Кремль?
– А вы не местный? – спросила румяная и дополнительно зарумянилась.
– Местный, – сказал Годунов. – Но не отсюда. Кстати, эта телогреечка вам очень идет. Денис, смотри, какая женщина красивая! И соседка ее тоже! Девочки, а где ваши мальчики?
– А мы без мальчиков, – ответила румяная, за всех.
– Это вы зря. Таким девочкам нельзя без мальчиков. Я, правда, не мальчик давно, поэтому, сами понимаете, не навязываюсь…
На задней площадке действительно обретались несколько темноликих тощих субъектов в кожаных пиджаках. Тут пахло иначе: носками и перегаром.
– Хо! – сказал Годунов. – Шпана. Люблю.
Субъекты коротко скрипнули кожами пиджаков. Годунов огляделся и стал отвоевывать пространство, для начала – звуковое. Он обстоятельно прокашлялся, фыркнул, вздохнул и простонал длинное ругательство, совершенно нечленораздельное, но отчетливо матерное. Субъекты молчали, это была их ошибка. Денис с трудом сдерживал смех. Он кое-чему научился за три года общения со Студеникиным, Хоботовым и пацанвой из их бригады.
Одержав первую победу, Годунов тут же развил успех, встал свободно, широко раскинул руки, вцепился в поручни – оккупировал столько места, сколько смог.
– Люблю это, – громко сообщил он Денису. – По Москве, на троллейбусе, среди людей достойных. Под Куполом не так. Скучно там. Даже морду набить – и то проблема. Напьешься в кабаке – тебя на улицу не выпустят, понял? Вызовут такси. Само собой, за твой счет. То есть, понимаешь, они тебе будут наливать, сколько скажешь, но твой адрес есть в файле, и компьютер ихний, сука, сразу подсчитает, сколько денег надо заморозить на твоем счету, чтобы точно хватило на такси. И в определенный момент тебе говорят: все, родной! Больше не наливаем. Иначе тебе на такси не хватит…
– А если ты не хочешь – на такси? – спросил Денис. – Например, охота пешком пройтись, проветриться?
– Тогда ментов вызовут. А менты тебя проветрят за шесть секунд. Такой ветер организуют, что мало не покажется.
Один из кожаных субъектов – прыщавый, бледнолицый, как бы только сегодня утром вернувшийся с исправительных работ – не выдержал и хмыкнул.
– Что тут смешного, братан? – спросил Годунов, поворачиваясь. – Это, бля, грустно очень, а ты смеешься. Нашел, тоже, тему для смеха. Там, под Куполом, знаешь, как лютуют? Там за любую мелочь на сто часов закрывают, а в хате стены мягким обиты, и ты сидишь там, один, и воешь. Слезы, сопли, жить не хочется. Это называется «вживить дозу стыда». Чувствуешь чистый стыд, понял? Моральное страдание. Дают жрать – а ты не можешь жрать, тебе стыдно жрать. Тебе даже дышать стыдно. Это очень больно, братан. Сто часов – четверо суток. Кое-как уснешь, ночью проснешься от холода, хочешь клифтом укрыться – а тебе стыдно клифтом укрываться! Наутро просыпаешься, и тут же тебя накрывает: ах, бля, что я наделал, как я мог, зачем, какой я идиот… И так до вечера. Дозняк держит трое суток, на четвертый день полегче, потом выпускают и в файл отметку ставят, и если опять когда-нибудь попадешься – доза будет уже двойная, понял? Так что не надо мне тут ха-ха исполнять, братан, потому как не смешно это все, а наоборот…
На площадке установилось гробовое молчание.
– У нас не так, – вдруг сказал бледнолицый.
– А как у вас? – сурово спросил Годунов. – Расскажи.
Бледнолицый улыбнулся, посмотрел на своих соседей – те тоже ухмылялись, щерили серые рты, но без особой злобы, скорее – с печальным превосходством.
– Как у нас? – переспросил бледнолицый. – У нас проще, братан. Гораздо проще. У нас расстреливают.