"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

– Не важно, – ответил Денис. – Вы рассказывайте, рассказывайте. Мне интересно.
– Не слушай нас, – деловито сказала Полина. – Мы о своем.
Тощая задумалась.
– Я бы повторила, – заметила она. – Но не сейчас. Попозже.
– Еще чего, – ревниво возразила Полина. – Может, ты еще расписание регламентов хочешь? Мы договаривались, что я один раз поделюсь. Ради старой дружбы.
– Ладно тебе. Нашего дикаря на пятерых хватит. Кстати, как тебе послевкусие?
– Вообще, я ожидала большего.
– Вот; я же говорю, надо повторить. Очень оригинальная гамма.
– Потому что плотность большая. А так – по-моему, ничего особенного… – Полина деловито привела себя в порядок; в стене, доселе незаметная, открылась ниша, где лежали полотенца, салфетки, тюбики, баночки и прочие емкости для хранения разнообразных гигиенических снадобий. – Денис, а что ты ел на обед?
– Ничего, – сказал Денис. – В самолете кормили, но… Я в первый раз летел, и… ну, желудок…
– Вот, – сказала тощая. – Он ничего не ел, поэтому такой вкус.
Полина пожала плечами:
– Короче говоря, я просто не распробовала. Надо повторить.
– Пусть он отдохнет. И поест.
– Сначала я пройдусь, – сказал Денис.
– Старый европейский фокус, – усмехнулась Полина.
– Я быстро. Пять минут.
Перегородка поехала вверх. Молотобоец зашагал к выходу. В голове вертелась одна-единственная мысль, странная и забавная.
Меня только что выебали.
Улица не освежила его. Словно бы вышел из меньшего помещения в большее. Не ударил в лицо прохладный ветер, и воздух не стал более колючим или крепким. Купол из «шанхайского одеяла» сам поддерживал идеальный микроклимат, наилучшую температуру, влажность и давление. В Старой Москве о волшебном куполе говорят с придыханием, и каждый с детства мечтает посмотреть на главное сибирское чудо. Денис Герц тоже мечтал, и вот (он задрал голову к фиолетовому небу) – мечты сбылись. Приехал, посмотрел. А потом его выебали.
Людей вечером не стало ни больше, ни меньше. Те же темные очки, то же сочетание яркого и блестящего с мятым и заношенным – как будто одна и та же большая группа граждан ходила кругами взад и вперед. Шуршали электромобили.
Он постоял, поразмышлял. Честно и прямо спросил себя, чего сейчас хочет. Вернуться и предоставить для дегустации еще одну порцию семени или послать к черту обеих сучек, уехать к Годунову и лечь спать. Выбрал первое. Пусть дегустируют, жалко, что ли? Конечно, они меня используют – но я не против. Гладкие молодые бабы, великолепно подготовленные технически. Тощая – как ее имя? – вообще игрок высшей лиги, а ведь сразу не скажешь… Сигарету бы выкурить, но в этом городе деловитых блядей и неярких, но приятных цветов, судя по всему, курение не приветствуется…
Потом его окликнули. Негромко, вежливо, по имени-отчеству.
Подошедший субъект был щупл и напряжен.
– Меня зовут Александр, – произнес он и осторожно улыбнулся.
Денис кивнул. Субъект понизил голос:
– Я друг господина Годунова. Мы готовы поговорить с вами по вашему вопросу.
Он меньше всего походил на друга господина Годунова. И вообще на чьего-либо друга. Он мелко дрожал, и взгляд его бегал, и туфли были готовы развалиться, и шея дурно выбрита. «Если это „стопроцентно надежный человек“, то дело плохо», – подумал Денис и враждебно спросил:
– А где сам Годунов?
– Он нас ждет, – веско ответил щуплый и воровато оглянулся.
– Где?
– Поедемте со мной. Тут недалеко. Только не говорите о деле, пока мы не окажемся на месте.
Денис кивнул. Если что – сразу шею сверну, решил он.
Щуплый проводил его к машине. Машина была как бы неодушевленной, из пластика и металла, копией щуплого: такая же невзрачная, маленькая; Денису даже показалось, что она точно так же мелко, болезненно вибрирует.
За рулем сидел второй: жиденькие волосенки, плотно сжатые губы, физиономия вдохновенного рукоблуда.
Щуплый сел рядом с Денисом, захлопнул дверь и опять улыбнулся.
– Тут совсем недалеко, – повторил он, похабно подмигнул и сунул руку в карман.
В следующий момент Денис потерял сознание.
   
Глава 4
 
– Сосной топить – грех, – сказала мама. – Кто ж сосной топит?
– А чем надо топить? – спросил Денис.
– Березой. Сосна – дерево легкое, мягкое. А береза – твердая, плотная. Тепла от нее больше.
От печки шел жар, и верхняя поверхность железного ящика понемногу начинала менять цвет. Денис знал, что сначала на буром металле появится небольшое пятно темно-фиолетового цвета, потом оно увеличится в размерах, фиолетовое отодвинется к краям, а в центре пятно станет малиновым, и тогда мама перестанет подкладывать поленья, коротко пошурует в топке кривой кочергой и поставит на печку алюминиевый чайник.
С точки зрения Дениса, тепла было достаточно и от сосны. Он не замечал, чтобы березовые дрова давали больше жара. Пахли – да, совсем иначе. Но ему больше нравился запах сосновых дров, а не березовых. Особенно если сырые поленья положить для просушки рядом с печкой: когда коричневая кора нагреется, из ее морщин выступит темно-янтарная смола и по комнате поплывет густой сладкий запах. Если испачкать в смоле руки, их потом два дня нельзя отмыть, а испачкать легко, смола – липкая. В классе почти у всех мальчишек руки в смоле, потому что во многих квартирах этой зимой топят самодельные железные печки. Холодно, а батареи не греют. На восьмом этаже еще греют, на девятом – едва теплые, а Денис с мамой живут на двенадцатом.
– А почему береза твердая, а сосна мягкая? – спросил Денис.
– Так устроила природа, – ответила мама, наливая воду в чайник.
– Я понимаю, что природа. А почему?
– Потому что в природе все должно быть разное. Одно дерево твердое, другое – мягкое. Одно – высокое, другое – низкое. Есть маленькие цветочки, а есть огромные баобабы. И в животном мире так же. И у людей. Должно быть многообразие. Представь себе, что вокруг тебя – все такие же, как ты. Допустим, ты приходишь в школу, открываешь дверь класса и видишь – сидят одни мальчики, рост – как у тебя, и лицо – как у тебя, и каждого зовут Денис Герц…
Денис весело рассмеялся:
– Наоборот, это будет здорово! Все как один – лучшие друзья.
– Нет, – сказала мама. – О чем ты будешь говорить с такими друзьями? У всех одинаковые вкусы, одинаковые интересы – через час тебе надоест общаться с ними, а им – с тобой. Тебе захочется поспорить, а спорить будет не о чем. Ты скажешь: «Небо голубое», – все кивнут. Ты скажешь: «Сахар – сладкий», – все опять кивнут. Ты станешь молчаливым и ленивым. Ты не научишься отстаивать свою правоту и вырастешь слабаком.
– Я не слабак, – возразил Денис. – Если хочешь знать, я самый сильный в классе.
– Вот и хорошо. Ты сильный, другой – слабый, это и есть многообразие. Сосна – мягкая, береза – твердая. Понял?
– Да, – сказал Денис. – А люди?
Вода в чайнике зашумела.
– Что «люди»?
– Люди тоже бывают твердые и мягкие?
– Конечно, – сказала мама. – Есть очень твердые, есть очень мягкие. Есть снаружи твердые, а внутри мягкие. А есть – наоборот. Твой папа, например, снаружи был очень мягкий, а внутри – очень-очень твердый. Никто не знал, что он внутри твердый.
– А ты?
– Я тоже не сразу поняла.
Когда крышка чайника задребезжала, мама плеснула в чашки немного кипятка, чтобы нагреть их. Однажды утром в начале зимы Денис налил крутого кипятка в остывшую за ночь чашку, и она лопнула. Пришлось нести ее в школу, на урок сбережения, и склеивать специальным клеем. Денису поставили «четыре». Из всего класса только Модесту поставили «пять»: Модест принес кувшин, разбитый на множество разных кусков, и склеивал его восемь уроков подряд, и почти склеил; не хватило одного маленького кусочка сбоку. Модест очень расстроился, а потом учитель заделал дырку специальной смолой и налил воду, а весь класс смотрел – протекает или нет. Не протекло.
– Твой папа работал в журнале, – сказала мама. – Вместе со мной. Начальник журнала был старый человек и однажды захотел уйти. На покой. А главным в журнале назначил твоего папу. Папа отказывался. Потому что тогда он сам не знал, что он – только снаружи мягкий, а внутри – твердый… Но в журнале был еще один человек, который очень хотел быть главным. Вместо папы. Тот человек снаружи был очень твердый, и все думали, что главным будет он, а не твой папа. Даже я так думала. Но начальник журнала понимал, что твой папа только снаружи мягкий, а внутри – твердый, и он уговорил твоего папу стать главным.