Сердце знает

— Зато он стал играть с тобой в бейсбол. Он рассказал мне, что у вас был тренер…
— Сэм Кларк. Этот парень всего-то и умел, что подавать, а, в основном, его интересовали женщины, чем моложе, тем лучше. Мой старик как-то напоил его.
— За что?…
— За то, что тренер он был — дерьмо.
— И за то, что посадил тебя на скамью штрафников, когда, на самом деле, ты играл по правилам? — Риз очень удивился. — Именно так он и сказал?
  
— Это всего лишь игра, — на минуту он задумался. Затем, чтобы она не сомневалась в его чувствах, сказал: — Я все равно узнаю, кто сбил его.
Он наклонился, взял пучок полыни и подошел к ней. Веточка полыни упала ему на колени, когда он бросал ее в костер. — Хоть ничего уже не изменится, я хочу знать, что произошло.
От полыни потянулась струйка дыма, ему захотелось вдохнуть этот запах. — Я люблю запах горелой полыни. Он напоминает мне запах свежеиспеченного хлеба. Он тянет меня домой, в хорошем смысле.
— Мне нравиться это выражение, — сказала она. — В хорошем смысле. Ничто само по себе ни дурно, ни хорошо, пока мы так не думаем. Верно? Или то, что мы помним, позволяем себе чувствовать. Как мы это делаем? Хорошо? Я имею в виду есть ли в этом хороший смысл.
— Хорошо, что ты здесь. Для равновесия. Ведь когда-то я ушел из дома, и, по сути дела, так и не возвратился. Ты ведь виделась с ним в тот вечер, разговаривала с ним и знала, о чем он думал в те дни. — Риз подбросил еще полыни. — Хорошо, что ты здесь и хорошо отзываешься о человеке, которого ты знала.
— Я думаю, что ты не настолько отдалился от него, как тебе кажется, Риз. И ты хранишь его в своем сердце. И вот почему…
— А помнишь, как мы поехали в Бэдленды? — вмешался он, повернувшись к ней и сжимая ее обнаженные плечи своими большими, теплыми руками. — Помнишь, как мы разожгли костер и занимались любовью, говорили и занимались любовью, а звезды тем временем постепенно гасли и забрезжило утро, а мы…
— Совершенно голые — и уже рассвело. — Она засмеялась. Она совсем забыла, что значит быть такой смелой, чувствовать себя такой свободной. Но чувство это вернулось в этот вечер.
— Давай такое устроим еще раз. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее, вдохнуть аромат ее волос и прошептал:
— Мы с тобой и вокруг больше никого.
Эта ночь стала повторением той ночи, о которой он ей напомнил, воспоминанием о тех словах, которые он ей тогда сказал. Сладостность и невинность той ночи повторились сегодня. Она расслабила узел одеяла и позволила ему сползти на землю. Глухой стон чисто мужского восхищения вырвался из его груди, когда он поднял ее к звездам.
Затем они легли на одеяла, прижимаясь друг к другу, жадно целовались. Их пристанище было словно волшебный круг, магическое место, куда никто не мог проникнуть.
В его могучих объятиях она чувствовала себя полностью защищенной.
Он ласкал ее, нежно прикасаясь к потаенным местам ее тела, целовал их с восторгом.
Он разделся перед ней. Тело его трепетало, когда она касалась его и гладила. Это сводило его с ума. Он привлек ее к себе, и они слились в единое целое, воспарив к звездам в едином порыве.
  
6
 
Шуршание над головой сухих листьев вернуло Хелен на землю. Щедрую землю. Землю, приветливую и милосердную, на которую наползала темнота, рассеивающаяся с приходом утра. Землю, наполненную потрескиванием затухающего костра, теплым дыханием Риза на ее груди, гулким биением их сердец. И такое нехитрое земное великолепие убаюкало мужчину, которого Хелен обнимала. Он лежал, тихо дыша, его грудь поднималась и опускалась в унисон ее дыханию. Она дорожила этой близостью.
Хелен вспомнила, как когда-то давно обнимала его спящего и как боролись в ней два чувства: удовольствие и сомнение. Теперь она знала. Ее жизненный опыт подсказывал: нельзя сопротивляться хорошему. Она подумала о сыне и о том, каким маленьким он когда-то был, как сильно мальчик вырос за последнее время, и как, однажды, станет таким же большим мужчиной, как тот, который сейчас, еще не проснувшись, гладит ее обнаженное бедро.
Он открыл глаза, перевернулся на спину, притянув ее к своему плечу. — Тебе не холодно? — спросил Риз. — Она лишь удовлетворенно хмыкнула. — Думаю перебраться сюда, — пробормотал он в раздумье.
— Правда? — Она подняла голову и уткнулась подбородком ему в грудь. — Оставишь Миннеаполис.
— Ш-ш-ш. Тот город далеко отсюда. Не называй его, пусть он останется там. — Он погладил ее волосы. — Я имею в виду сюда. Поселюсь в этом непритязательном убежище, буду вести скромную жизнь, так как я ее понимаю. У меня был кузен, который провел пару раз летние каникулы с нами. Мы с ним, бывало, ночевали здесь. Как будто все, весь мир принадлежал только нам. Никто нас тут не трогал.
Подушечками пальцев она пощипывала его теплую кожу. — Тебе не нравится, когда тебя трогают?
— Ты можешь трогать, где хочешь, но только ты.
— Откуда начать? — спросила она, вздохнув и скользя рукой по его длинному гладкому телу, и внезапно ущипнула за упругую ягодицу. — Мне больше всего нравится эта часть, эта маленькая…
Он рассмеялся. — У меня нет ничего маленького, родная.
— В сравнении с остальными частями тела, эта — довольно компактна. Почему вы, баскетболисты вечно хлопаете друг друга по заду?
— Потому что за него невозможно ущипнуть.
Хелен тяжело вздохнула.
— Правда, пинки под зад — привилегия футболистов. Баскетболисты используют собственный жаргон. Кроме того, у них своеобразная система условных знаков на игровом поле: собственный язык, собственные сигналы, собственный …
— Мир?
— Примерно, — и тихо добавил: — Тебе ведь подобная тема разговора не очень интересна, так?
— Баскетбол? — Она с удивлением вслушивалась в напряженные нотки его голоса, как будто для него имело значение, что Хелен действительно думает о его игре. — Мне кажется, баскетбол — прекрасный вид спорта, который гораздо интереснее смотреть, чем футбол. Особенно, когда знаешь кого-то и этот кто-то…
— Кто-то?
— Например, ты. Я имею в виду, ты очень хорошо играл.
Наверное, трудно было бросить, — затем, осторожно прибавила. — Ты, э-э … ты работаешь? — Она почувствовала дрожание подушки, и, взглянув на него, увидела, что он бесшумно хохочет. — В этом, вероятно, нет необходимости …
— А, мифы о славе и богатстве. — Он сложил большой и указательный пальцы так, чтобы расстояние между ними равнялось паре сантиметров. — Мне осталось вот столько до получения диплома. Наконец-то. Может, ты и не считаешь учебу работой, но для меня — наоборот.
Она потянулась к нему, пытаясь обхватить. Это оказалось не так просто.
Он снова засмеялся. — Видишь? Осталось немного.
— Осталась самая лучшая частичка тебя. Какая у тебя специальность? Физвоспитание?
— У меня их две. Что ты на это скажешь?
— Впечатляет.
— Я так долго стремился к учебе, что мог бы получить все четыре специальности. Я действительно изучаю философию, но специализируюсь по истории.
— По истории? Интересно. — Этот предмет был одним из пристрастий его отца. И ее тоже. Она преподавала историю и английский.
— Да. Действительно интересно. — Он укрыл ее одеялом, заботливо подоткнув со всех сторон. — Я вернулся в колледж, чтобы кое-что сделать, что не даст мне сойти с ума, отвлечет от мыслей о бренном. Теперь я вполне образованный человек. Кроме того, я являюсь партнером в паре преуспевающих фирм.
— Безмолвным партнером?
— Если надо, могу пошуметь. Ты считаешь, я молчаливый?
  
— Спокойный. — Она провела пальцами вокруг его пупка, следуя по окружности и добавила. — Иногда.
— Я раньше не умел высказывать свои мысли, но теперь научился, правда?
— Определенно свободнее владеешь языком.
— Тебе нравится? — Он наклонился, чтобы поцеловать ее. — Больше никаких затруднений, — прошептал Риз в перерыве между поцелуями.