Неверный

Мне удается его ошеломить.
— Дочь? — рассматривает недоверчиво все еще плоский живот. — Откуда ты знаешь?
Силы разом меня покидают, сползаю по стенке на пол.
— Не знаю, — качаю головой, — просто знаю и все.
Он молчит, смотрит в потолок, разглядывает стены. В воздухе повисает звенящая тишина, но на меня она действует успокаивающе. Закрываю глаза и запрокидываю голову, упираясь в стену.
— Самый дебильный пароль, который только можно придумать, это чей-то телефон, — заговаривает первым Демид. — Мне даже ломать было неинтересно.
— Почему тебе так нравится выставлять себя подонком и сволочью? — спрашиваю, не открывая глаз.
— Возможно потому, что я такой и есть, — уклончиво отвечает Демид и продолжает без перехода: — У тебя час на сборы. Через три часа у нас самолет.
***
Наверное я чего-то такого и ожидала, поэтому и не позволяла себе расслабиться. Стоит нам войти в здание аэропорта, как я сразу замечаю Рустама с двумя охранниками. Они стоят у входа в зону предполетного досмотра и, увидев нас, даже не шевелятся.
Оборачиваюсь к Демиду.
— Ты опять?
— Не хочу потом поиметь лишние проблемы, — он даже не отрицает, чуть заметно пожимает плечами. — Ты все еще можешь передумать. А я все еще не тяну на конченного отморозка.
— Тебе нужно было идти в режиссеры-постановщики, — бубню сердито. — Ты помешан на постановочных сценах!
— Я польщен, что ты такого высокого мнения о моих возможностях, но придется тебя разочаровать, — отвечает Демид. — Я не президент, чтобы перекрывать аэропорт и не впускать сюда Айдарова.
Внутренне сжимаюсь, хочется зажмуриться и закрыться руками. Но Рустам больше не делает попыток ни заговорить со мной, ни остановить. Он просто стоит и смотрит.
И тогда я понимаю. Он ждет, когда мы подойдем ближе. Я никак не попаду на паспортный контроль и предполетный досмотр, минуя Рустама. А Демид не хочет вмешиваться.
Мы быстро проходим регистрацию и направляемся к пограничной зоне.
— Иди за мной, — приказывает Демид, и я иду, не чувствуя под собою ног.
Сейчас мне предстоит самое тяжелое — пройти мимо Рустама, глядя ему в глаза. Он должен понять, что это мой окончательный выбор. Но стоит войти в зону его воздействия, меня начинает трясти.
Заставляю себя поднять глаза и едва удерживаюсь от крика, увидев напряженный, полный боли взгляд. Муж больше ничего не говорит. Не просит, не угрожает Демиду, не уговаривает меня вернуться.
Он молчит и смотрит. Я тоже смотрю.
Его губа уже не кровит, ссадины обработаны. На первый взгляд особых шрамов не видно. Но я знаю, что у него, как и у меня — все внутри. Наши раны и шрамы, все там.
Иду, не отводя глаз, находясь в спасительном отупении. Прохожу совсем близко, мы даже чуть касаемся друг друга рукавами. Кажется, он вот-вот сорвется, бросится ко мне. Его сдерживаемая ярость так и рвется сквозь внешнюю оболочку обманчивого спокойствия.
С трудом преодолеваю желание повернуть голову. Кусаю изнутри губы и когда разрываю зрительный контакт, мне явно слышится звон лопающихся уз, которыми мы были связаны. И еще некоторое время я ничего не слышу, оглушенная этими звуками.
Только когда сидим в самолете, понимаю, что не спросила Демида, куда мы вообще летим.
— Куда мы летим, Демид?
— Тебе не все равно?
— Все равно.
— Вот и отлично.
Самолет набирает высоту, выравнивается, под нами расстилается бескрайнее облачное море. И я вдруг слышу со стороны сидящего рядом мужчины глухое и сиплое:
— Моя мать умерла не сама. Ее отравили. Я провел расследование и знаю точно. Они тоже знают. Они все знали, что это сделала она.
«Они» — это Айдаровы. А «она» — это… Ясмин?
И хоть в салоне не холодно, меня до костей пробирает дрожь.
— Спасибо, Демид, — легонько сжимаю и отпускаю его руку. — Спасибо, что увозишь меня оттуда.
Он ничего не отвечает, но мне его ответ и не нужен. Я сама все знаю.
  
Глава 15
 
Рустам
Я до последнего не верил, что она улетит. Не допускал даже мысли. Был уверен, что останется, пусть на своих условиях, на любых. Я на все что угодно был согласен.
 
До последнего знал — она все еще та моя светлая девочка, светлая и нежная. Подонок Ольшанский лгал, пускай и достаточно убедительно, когда говорил, что Соня ушла к нему.
На приеме я убедился, что Ольшанский блефует, лишь только посмотрел в глаза своей Сони. Все еще такой моей, что в груди защемило.
Демид всем своим видом демонстрировал, что она уже легла под него, но даже ее чересчур откровенный наряд и яркий макияж меня не обманули.
Потому что за красивым образом хищницы просматривалась моя застенчивая и скромная жена. Хотя, признаться, я охренел когда ее увидел.
Я знал, что она красавица, но такой ее видел впервые. Признаю — Демид, этот похотливый ублюдок, умеет выбирать женщин.
У меня дыхание остановилось, когда она вошла под руку с Ольшанским. Соблазнительная, сексуальная. И все равно только моя.
Потому что я видел ее во сто крат сексуальнее. В постели, под собой, без всяких платьев. Без всего. Стоило только представить, что этот ублюдок хочет ее у меня отобрать, меня разрывало на части. А когда вместе их увидел, вовсе берега потерял.
Она не нужна ему, я знал это с самого начала. Демид в принципе к женщинам относится как к расходному материалу, а тут подвернулась такая возможность — достать меня через мою жену.
Я бы ее в таком виде дальше спальни не выпустил, чтобы только для меня бы такой была. А остальным нечего на мое слюни пускать. Но Ольшанскому плевать на Соню, он бы и голой ее привел, лишь бы меня достать.
И у него получилось. Я сам все для этого сделал, дал ему этот шанс, и ублюдок не преминул воспользоваться.
Недооценил я братишку. Сам себя убедил, что раз Соня не стала упираться и уехала со мной из той вшивой гостиницы, у меня получится ее вернуть.
А она меня как лоха провела, моя послушная девочка…
Накрываю руками руль и упираюсь лбом. Из аэропорта я уехал сам, водителя отправил с охраной. И вот уже второй час кружу по ночному городу.
Когда в третий раз проехал по одному и тому же перекрестку, остановился и узнал — здесь я впервые увидел Соню. Случайно облил водой из лужи, вышел, чтобы извиниться, и пропал.
Теперь стою, не могу сдвинуться с места. Я влюбился в нее, я любил ее. И люблю.
Как же я умудрился так бездарно все просрать?
В сотый, нет, в тысячный раз прокручиваю по минутам вечер того гребаного корпоратива. В памяти картинки четкие и ясные, как качественная цифровая запись. Вот мы с Бацманом говорим речь. Потом сотрудники начинают накачиваться алкоголем, а мы с Бацманом беседуем на балконе.
Он рассказывает как продвигается его стройка, а я интересуюсь инфраструктурой в загородном поселке, где Бацман достраивает дом. Еще думаю, что пора и нам с Соней перебираться за город.
Все это время бокал с виски я держу в руках, нигде не оставляю его ни на минуту. Не потому что такой недоверчивый, а чтобы официанты не унесли. Тогда придется новую порцию брать.
В какой-то момент все меняется, восприятие обостряется. Краски кажутся контрастнее, звуки громче, запахи резче. Кожа плавится и исчезает, будто испаряется, нервные окончания оголены. Возбуждение появляется раньше, чем в мое поле зрения попадает блондинка с длинными волосами.
Она приглашает меня на танец. Я знаю, что это сотрудница Бацмана, он обращается к ней по имени, но я не помню, как он ее называет. Все что помню потом — животное, звериное возбуждение. Даже не возбуждение, а похоть. Дикую, необузданную.
Я привык, что вокруг меня много женщин. По бизнесу и по жизни. Но с того дня, как я сделал предложение Соне, они перестали меня интересовать.
Только это не значит, что я перестал интересовать их. Не всех останавливает обручальное кольцо. Я давно привык пресекать любые попытки к сближению. Справлялся без особых усилий — понятливые отваливали сразу, непонятливыми занималась охрана.