"Великая река". Компиляция. Книги 1-8

— Что бы это ни было, оно перепрело и практически сгнило, — покачал головой Некромант. — Я мог бы предположить, что это пурпурный холг — его ветвями могли проложить палубу и борта, иногда Нерси так делают. Я взял немного этого вещества с собой. Может быть, твой взгляд распознает его вернее, чем мой.
— Так-так… Это очень хорошо, очень полезно для исследования, — качнулся на хвосте менн. — Наверное, я не буду сейчас выпроваживать подмастерий, они пригодятся нам. Говоришшшь, ты хотел бы занять мою лабораторию на вечер?
  
— Было бы неплохо, — кивнул Некромант. — Такие исследования трудно вести на плоту. Буду благодарен, если ты, Атланкоатль, покажешь мне оборудование «Шинакуту». Мои запасы очень скудны.
— Приятно встретить просвещённого алхимика в этих диких краях, — довольно сощурился менн. — Моя лаборатория, если её можно так назвать… очень непросто здесь добыть оборудование сложнее грубо слепленного горшка… открыта для тебя в любое время. И я, если позволишшшь, составлю тебе компанию. Предмет твоих изысканий странен, но наводит на размышления… и на воспоминания. Нээр" иси, несомненно, чем-то сдерживали распространение ползучей плесени. Если мы докопаемся до их секрета — это будет достойное деяние.
«Кажется, они столковались,» — едва заметно усмехнулся Речник и прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть зевок. Нецис тронул его за руку.
— Ты очевидно устал, Фрисс. Ни к чему тебе сидеть тут и слушать неинтересный разговор. Иди в комнату и хорошо выспись. Небо затянуто облаками — думаю, кошмары не будут тебя донимать.
— В комнатах плотные завесы на каждом окне, — сказал менн и нетерпеливо оглянулся на вход в лабораторию.
— Я пойду, — поспешно кивнул Речник — он засыпал уже, и даже выяснять, что там, за дверной завесой, ему было лень. — Нецис — очень хороший алхимик, но смотри, чтобы он ничего не взорвал тут.
— О Менниайксэ! — чешуя менна встопорщилась. — Странное у твоего ученика, Нецис, отношение к алхимии. Есть для него основания?
— Ни малейших, — недовольно буркнул Некромант, выразительно глядя на Речника. Тот быстро юркнул за циновку, усмехнулся и с блаженной улыбкой растянулся на ложе. Алсаг, пошатываясь, добрался до него и устроился под боком. Фрисс приоткрыл глаза, но согнать кота не успел — сон накрыл его с головой, как штормовая волна.
Когда Речник снова открыл глаза, ему показалось, что он проспал рассвет. В щель между окном и циновкой-завесой сочились яркие белые лучи. Тихие голоса, шелест и поскрипывание доносились снизу, из-под тростникового пола.
— Здесь, в болотах, предостаточно плесени для испытаний, — говорил Атланкоатль. — Темнота не мешает ей плодиться — и не помешает нам проследить за ней.
— Разумеется, — отвечал ему Нецис, и в голосе Некроманта не было ни намёка на усталость или сонливость, будто он не убил всю ночь на странные опыты. — Лодка — очень шумное и громоздкое сооружение. Нам хватит собственных крыльев. Ты, должно быть, изучал основную трансформацию Нерси?
— Не довелось, — к шелесту чешуи добавился плеск — плавучий дом медленно разворачивался, шевеля плавниками. — Недурно было бы выбраться из этих болот в более просвещённые земли, но едва ли это мне когда-нибудь удастся. Крылья? Звучит странно, но интересно. Так рассказы о летучих мышах, превращающихся в людей, — не вполне легенда?
Речник протёр глаза, осторожно поднялся с ложа и приоткрыл окно. Небо над озером и вода под стеной были одинаково тёмными. Фрисс видел яркое светящееся пятнышко высоко над деревьями — луна Аталис повисла над краем крыши, неторопливо сползая к западу.
«Одна луна, а полыхает, как все семь,» — покачал головой Речник, с сожалением оглядываясь на покинутую постель. На ней уже растянулся, раскинув в стороны лапы, Алсаг. Теперь придётся его сталкивать…
«Странно, что под таким сиянием никакой дряни не приснилось,» — подумал Фрисс, глядя в мерцающую воду. Волны отражали лунный свет, блики играли на тёмных стенах. Голоса внизу стихли, успокоился и живой дом. Только плеск волн нарушал теперь тишину. Ничего странного не происходило — и всё же Речнику было не по себе.
Он выглянул за дверь — обеденная зала была пуста и погружена во мрак, тонкие полосы света тянулись из-под дверных завес и замирали на её пороге. Речник сделал ещё несколько шагов по тихо поскрипывающему и проседающему под ногами полу, откинул плетёную завесу и остановился, с опаской глядя на многочисленные склянки, плошки, ларцы и горшки, на таинственно мерцающие горелки и каменную чашу, источающую белесый дым. Алхимики ушли в спешке, не задёрнув шторки, закрывающие множество полок с реагентами, и всё, что было на низеньком шестиногом столе, осталось на прежнем месте, у всех на виду. Речник скользнул взглядом по содержимому склянок — в полумраке он мало что видел, но и при свете дня не взялся бы всё распознать.
«Дымит что-то,» — он недовольно покосился на стену, окутанную белым туманом. «Зря не потушили, так до пожара недалеко.»
Странная мерцающая дымка ничем не пахла и была холодной — Речник просунул руку сквозь неё и ничего не почувствовал. Отогнав клубы тумана к окну, он присел на корточки и заглянул в дымящуюся чашу.
Она вырастала из стены — каменная, округлая, поддерживаемая извивающимся телом змеи. Змеиный хвост уходил в пол, изгиб туловища чуть ниже шеи — выходил из плетёной стены. Каменная змея склонила голову над чашей, и её зеркальные глаза тускло блестели, отражая лунный свет. Речник вздрогнул.
— Зеркало Вимласота! — он не заметил, как сказал это вслух. Тонкая плёнка жидкости поблескивала на дне чаши, и смутные тени мелькали в ней. Фрисс медленно потянулся к змеиным глазам, накрывая стекляшки ладонью.
— Покажи мне Реку, — прошептал он.
Камень обжёг его руку холодом. Жидкость на дне чаши чуть поднялась к краям и застыла, подёргиваясь по краям чёрным ледком. Из глубины сквозь тёмную муть проступили очертания пологого холма. Обрубки соломин торчали на его склонах, жёлтая трава обвивала их, корчась и чернея от жара, а на вершине медленно разгорался огромный костёр. Люди, не боясь обжечься, стояли рядом, горячий ветер трепал их плащи. Четверо Речников в красной броне, чародей в мантии из белого меха, тень в сером балахоне… Сердце Фрисса на миг замерло.
Теперь он видел и ладью на вершине холма — старую деревянную лодку с резным носом, одну из тех, на которых жители Острова Аста переправлялись с берега на берег и перевозили почётных гостей. Её борта почернели от земляного масла, белые лепестки Хумы прилипли к ним. Тот, кто лежал на дне ладьи, был щедро усыпан ими, хотя Хума давно уже отцвела, — для него постелили свежий лист Высокого Дуба, желудёвая чаша стояла на его груди, и в ней плавали лепестки. Сквозь плёнку земляного масла и белоснежную россыпь цветков едва проглядывала красноватая речная броня без пластин и украшений, — лёгкая походная одежда, такую выдавали Речникам на первом году службы…
Пламя уже разгоралось, промасленные борта лодки дымились и готовы были вспыхнуть, и люди отступили вниз по склону. Дым тянулся над изуродованным лицом мертвеца, — глубокая рана пролегла по нему от скулы до скулы, подбородок вовсе прикрыли цветами. Речник заглянул в открытые неподвижные глаза и резко выдохнул. В погребальной ладье лежал, растерянно глядя в небо, Астанен — Король Великой Реки.
— Бездна… — прошептал Фрисс, сжимая кулаки так, что пальцы онемели. Сердце колотилось где-то в горле, мешая вдохнуть. Он смотрел, не мигая, на бледное лицо и на дым, заволакивающий водную гладь. Волосы мертвеца вспыхнули, мигом разлетелись пеплом, красная броня почернела от жара и задымилась, ещё мгновение — и пламя встало над телом, раскалённый ветер, пропахший земляным маслом и горелой плотью, ударил Речнику в лицо. Он отшатнулся, хватая ртом воздух. Помутневшая вода на дне каменной чаши тускло блестела, не отражая ничего.
  
— Да что же это… как это могло… — не договорив, Речник стиснул зубы и ударил по зеркальным глазам змеи.
— Покажи ещё!
Едкий запах извести коснулся его ноздрей — запах, смешанный со смрадом горящих костей, и Фрисс прикрыл лицо ладонью, вглядываясь в белый дым под водной гладью. Дымящийся откос с чёрными провалами пещер медленно выплывал из тумана. На белых камнях, припорошенных пеплом, лежали догорающие корабли, воздушные шары над ними бессильно трепыхались, разрываясь и оседая обугленными лоскутами на потрескавшийся камень. Огромная коряга, обгоревшая дочерна, ещё вспыхивала — пламя вырывалось из трещин, рассекающих бревно на множество частей. Повсюду на берегу лежали неподвижные тёмные груды — обугленные кучки не то ветвей, не то тряпок…