Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2
– Герцог, герцог! Ладно, зло свершилось, надо искать средство его поправить… Как обуздать этих наглецов?
– Пускай господин канцлер прекратит интриги, господин д’Эгийон останется без поддержки, и ярость парламента утихнет.
– Но это будет значить, что я пошел на уступки, герцог!
– Разве вас, ваше величество, представляет герцог д’Эгийон… а не я?
Довод был веский, и король это почувствовал.
– Вы знаете, – сказал он, – я не люблю причинять неприятности тем, кто мне служит, даже если они натворили глупостей… Но оставим это дело, столь для меня огорчительное: время покажет, кто прав, кто виноват. Давайте побеседуем об иностранных делах. Мне сказали, у нас назревает война?
– Государь, если вам и придется вести войну, то войну законную и необходимую.
– С англичанами, черт побери!
– А разве ваше величество боится англичан?
– Знаете, на море…
– Пускай ваше величество не изволит беспокоиться: герцог де Прален, мой кузен, ваш морской министр, скажет вам, что в его распоряжении имеются шестьдесят четыре линейных корабля, не считая тех, что в доках; далее, имеется довольно леса, чтобы за год выстроить еще двенадцать кораблей… Наконец, у нас есть пятьдесят превосходных фрегатов – это надежная позиция для войны на море. К континентальной войне мы готовы еще лучше: за нами Фонтенуа.
– Прекрасно, и все же с какой стати мне затевать войну с англичанами, любезный герцог? Аббат Дюбуа, куда менее искусный министр, чем вы, всегда избегал воевать с Англией.
– Я полагаю, государь, аббат Дюбуа получал от англичан в месяц шестьсот тысяч ливров.
– Что вы говорите, герцог!
– У меня есть доказательства.
– Ладно, но в чем вы усматриваете причины войны?
– Англия желает владеть всеми Индиями [9]. На этот счет мне пришлось дать вашим губернаторам самые строгие, самые непримиримые приказы. Первое же столкновение в Индиях – и Англия выставит свои требования. И нам не следует их удовлетворять, таково мое решительное мнение. Уважение к представителям вашего величества следует поддерживать не только подкупом, но также и силой.
– Наберемся терпения: кому какое дело до того, что творится в Индии – это так далеко!
Герцог принялся кусать себе губы.
– У нас есть casus belli [10] и поближе, государь, – сказал он.
– Еще один! Что же это такое?
– Испанцы притязают на Мальвинские и Фолклендские острова… [11] Англичане незаконно основали и заняли порт Эгмонт, испанцы выгнали их оттуда силой; поэтому Англия в ярости: она угрожает Испании, что пустит в ход крайние меры, если ей не будет дано удовлетворение.
– Что ж? Если испанцы все-таки не правы, пускай выпутываются своими силами.
– А Фамильный пакт, государь? Вы же сами настаивали на подписании договора, по которому все европейские Бурбоны оказываются теснейшим образом связаны и составляют оплот против любых замыслов Англии!
Король опустил голову.
– Не беспокойтесь, государь, – продолжал Шуазель. – У вас превосходная армия, мощный флот, достаточное количество денег. Я умею найти средства, не взывая ни к чьей помощи. Если будет война, она послужит к вящей славе вашего правления, а под этим столь простительным предлогом я рассчитываю ввести дополнительные поборы.
– В таком случае, герцог, пускай внутри страны царит мир, нельзя же воевать повсюду.
– Но внутри страны все спокойно, государь, – возразил герцог, прикидываясь, что не понимает.
– Нет, нет, вы сами знаете, что это не так. Вы любите меня и прекрасно мне служите. Другие люди тоже говорят, что любят меня, хотя на свой лад, совсем не так, как вы; установим же согласие между всеми столь различными сферами. Не упрямьтесь, герцог, дайте мне пожить счастливо.
– Для полного вашего счастья, государь, я готов сделать все, что от меня зависит.
– Вот это другой разговор. Так поедем нынче со мной обедать.
– В Версаль, государь?
– Нет, в Люсьенну.
– О, я весьма сожалею, государь, но моя семья в большой тревоге из-за вести, которая распространилась вчера. Родные полагают, что я впал в немилость у вашего величества. Я не могу обречь на страдания столько сердец.
– А разве те сердца, о которых я вам говорю, не страдают, герцог? Подумайте, как мирно мы жили все трое во времена бедной маркизы?
Герцог понурил голову, глаза у него затуманились, а из груди вырвался сдерживаемый вздох.
– Госпожа де Помпадур много радела о славе вашего величества, – произнес он, – у нее были великие политические замыслы. Признаться, ее вдохновенные устремления совпадали с моими взглядами. И нередко, государь, я впрягался с нею в одну упряжку во имя ее великих начинаний… Да, с нею мы друг друга понимали.
– Но она вмешивалась в политику, герцог, и все ставили ей это в упрек.
– Это верно.
– А нынешняя, напротив, кротка как ягненок: она еще не приказала бросить в тюрьму ни единого человека, даже памфлетиста или автора обидных песенок. И что же? Ее упрекают за то, что другим ставили в заслугу. Ах, герцог, так можно отбить охоту ко всякому прогрессу… Ну, поедете вы в Люсьенну заключать мир?
– Государь, соблаговолите заверить графиню Дюбарри, что она, по моему суждению, очаровательна и достойна королевской любви, но…
– А-а, без «но» все же не обходится, герцог!
– Но, – продолжал господин де Шуазель, – я убежден, что вы, ваше величество, необходимы Франции, а вам, государь, хороший министр нынче нужнее, чем очаровательная любовница.
– Не будем больше об этом говорить, герцог, и останемся добрыми друзьями. Но попросите уж госпожу де Граммон, пускай не строит больше козней против графини: женщины нас поссорят.
– Государь, госпожа де Граммон слишком хочет угодить вашему величеству – вот и вся ее вина.
– Но тем, что она вредит графине, она только раздражает меня, герцог.
– Государь, госпожа де Граммон уезжает, и больше вы ее не увидите: одним врагом меньше.
– Я вовсе не это имел в виду, вы преувеличиваете. Но у меня уже голова раскалывается, герцог, мы работали нынче утром, словно Людовик Четырнадцатый с Кольбером, мы вели себя словно люди великого столетия, как выражаются философы. Кстати, герцог, а вы не философ?
– Я слуга вашего величества, – отвечал г-н де Шуазель.
– Я в восторге от вас, вы бесценный человек; дайте мне руку, работа совсем меня доконала.
Герцог поспешно предложил его величеству руку.
Он догадывался, что сейчас распахнутся обе створки двери, что весь двор собрался в галерее, что сейчас все увидят его под руку с самим королем; после стольких мучений он был совсем не прочь помучить своих врагов.
В самом деле, придверник отворил двери и возвестил на всю галерею о появлении короля.
Людовик XV, продолжая беседовать с г-ном Шуазелем, улыбаясь ему и тяжело опираясь на его руку, пересек толпу; он не заметил или не желал замечать, как бледен Жан Дюбарри и как красен г-н де Ришелье.
Но от г-на де Шуазеля не укрылись эти перемены цветов. Твердой поступью, с откинутой головой, со сверкающими глазами прошествовал он мимо придворных, которые теперь старались держаться к нему поближе, точно так же как утром – отойти подальше.
– Так! – сказал король в конце галереи. – Герцог, подождите меня, я отвезу вас в Трианон. Запомните все, что я вам сказал.
И король вошел в свои покои.
Г-н де Ришелье растолкал всех, подошел к министру, обеими своими тощими руками сжал его руку и сказал:
– Я давно знал, что Шуазели живучи как кошки.
– Благодарю, – отвечал герцог, прекрасно понимавший, в чем тут дело.
– А что же этот нелепый слух… – продолжал маршал.
– Его величество только посмеялся над ним, – сказал Шуазель.
