Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2
– Этот порядочный человек продает вас черным мантиям, которые поглощают все золото у вас в королевстве.
– Не будем преувеличивать, графиня.
– Не все, так половину.
– О господи! – вскричал раздосадованный Людовик XV.
– В самом деле, – также возвысила голос графиня, – до чего я глупа! Какое мне дело до парламентов, до Шуазеля, до его правления? Какое мне дело до самого короля – ведь я у него не более чем крайнее средство?
– Вы опять за свое.
– Да, государь.
– Ну, графиня, дайте мне два часа на размышление.
– Даю вам десять минут, государь. Я пойду к себе в спальню, подсуньте мне под дверь ваш ответ: вот бумага, вот перо, вот чернила. Если через десять минут ответа не будет или он будет не таков, как мне надо, – прощайте, государь! Забудьте обо мне, я уеду. В противном случае…
– В противном случае?
– Дерните за веревочку, дверь откроется.
Дабы соблюсти приличия, Людовик XV поцеловал руку графине, а та, удаляясь, метнула ему, словно парфянскую стрелу, самую соблазнительную из своих улыбок.
Король не пытался ее удержать, и графиня заперлась в соседней комнате.
Через пять минут между шелковым шнуром, обрамлявшим дверь, и ворсом ковра протиснулся сложенный вчетверо листок бумаги.
Графиня жадно пробежала глазами содержание записки, поспешно нацарапала несколько слов, обращенных к г-ну де Ришелье, который прогуливался во дворике, под навесом, и томился ожиданием, опасаясь, как бы его не заметили.
Маршал развернул записку, прочел и, разбежавшись, несмотря на свои семьдесят пять лет, помчался в большой двор, где ждала его карета.
– Кучер, – крикнул он, – в Версаль, во весь опор!
Вот что содержалось в бумажке, которая была брошена г-ну де Ришелье из окна:
Я потрясла дерево, портфель упал.
79. Как король Людовик XV работал со своим министром
На другой день в Версале был изрядный переполох. Люди при встречах обменивались таинственными знаками и многозначительными рукопожатиями или, скрестив руки на груди и возведя очи горе́, выражали тем свою скорбь и изумление.
К десяти часам г-н де Ришелье с изрядным числом приверженцев занял место в прихожей короля в Трианоне.
Разряженный в пух и прах, сияющий виконт Жан беседовал со старым маршалом, и, если верить его радостной физиономии, беседовал о чем-то веселом.
Часов в одиннадцать король проследовал в свой рабочий кабинет, никого не удостоив разговором. Его величество шагал очень быстро.
В пять минут двенадцатого из кареты вышел г-н де Шуазель; с портфелем под мышкой он пересек галерею.
Там, где он проходил, заметно было сильное волнение: все отворачивались и делали вид, что поглощены разговорами, лишь бы не приветствовать министра.
Герцог не придал значения этим уловкам; он вошел в кабинет, где ждал король, перелистывая папку с бумагами и попивая шоколад.
– Добрый день, герцог, – дружелюбно произнес король, – как мы себя нынче чувствуем?
– Государь, господин де Шуазель в отменном здравии, но министр тяжело захворал и просит ваше величество прежде всех разговоров согласиться на его отставку. Я благодарю своего короля за то, что он позволил мне самому сделать первый шаг; за эту последнюю милость я ему глубоко признателен.
– Как, герцог, вы просите об отставке? Что это значит?
– Ваше величество, вчера в присутствии госпожи Дюбарри вы подписали приказ о моем увольнении; эта новость обежала уже весь Париж и весь Версаль. Зло содеяно. Однако мне не хотелось бы удаляться со службы, которую я нес у вашего величества, до того как мне будет вручен приказ об отстранении. Я был назначен законным порядком и не могу считать себя смещенным иначе как в силу законного приказа.
– Неужели, герцог, – воскликнул король, смеясь, поскольку суровая и исполненная достоинства манера г-на де Шуазеля внушала ему чувства, близкие к ужасу, – неужели вы, такой умный человек, такой поборник правил, поверили этим слухам?
– А как же, государь, – отвечал изумленный министр, – вы ведь подписали…
– Что именно?
– Письмо, которое находится в руках у госпожи Дюбарри.
– Ах, герцог, неужели вам никогда не приходилось мириться? Счастливый вы человек! Все дело в том, что госпожа де Шуазель – само совершенство.
Оскорбленный сравнением герцог нахмурил брови.
– Ваше величество, – возразил он, – вы обладаете достаточно твердым характером и достаточно добрым нравом, чтобы не примешивать к государственным вопросам то, что вы изволите называть семейными делами.
– Шуазель, я должен вам все рассказать: это ужасно забавно. Вы же знаете, что кое-кто вас страшно боится.
– Скажите лучше, ненавидит, государь.
– Как вам будет угодно. Ну вот! Эта безумица графиня поставила меня перед выбором: или отправить ее в Бастилию, или с благодарностью отказаться от ваших услуг.
– Вот видите, государь!
– Ах, герцог, признайте, что было бы жаль лишиться того зрелища, которое являл собою Версаль нынче утром. Со вчерашнего дня я забавляюсь, глядя, как из уст в уста перелетают новости, как одни лица вытягиваются, а другие сжимаются в кулачок… Со вчерашнего дня Юбка Третья – королева Франции. Умора да и только.
– Но что дальше, государь?
– Дальше, мой дорогой герцог, – отвечал Людовик XV, вновь обретая серьезность, – дальше будет все то же самое. Вы меня знаете: с виду я уступчив, но я никогда не уступаю. Пускай себе женщины поедают медовые лепешки, которые я время от времени швыряю им, как швыряли Церберу [8], а мы с вами останемся спокойны, непоколебимы и навсегда неразлучны. И раз уж мы с вами пустились в объяснения, запомните хорошенько: какие бы слухи ни распускались, какие бы мои письма вам ни показывали, не упрямьтесь и поезжайте в Версаль… Пока вы слышите от меня такие слова, как нынче, мы останемся добрыми друзьями.
Король протянул министру руку, тот поклонился, не выказывая ни признательности, ни укоризны.
– Теперь, любезный герцог, если вам угодно, приступим к работе.
– Я в распоряжении вашего величества, – отозвался Шуазель, раскрывая портфель.
– Что ж, для начала скажите мне что-нибудь по поводу фейерверка.
– Это было огромное несчастье, государь.
– Кто виноват?
– Господин Биньон, купеческий старшина.
– Народ очень вопил?
– Да, изрядно.
– В таком случае следует, быть может, сместить этого господина Биньона?
– Одного из членов парламента едва не задушили в свалке, поэтому парламент принял дело весьма близко к сердцу; но генеральный адвокат господин Сегье выступил весьма красноречиво и доказал, что несчастье было следствием роковой случайности. Он удостоился рукоплесканий, и вопрос исчерпан.
– Тем лучше! Перейдем к парламентам, герцог… Вот в этом-то нас и обвиняют.
– Меня обвиняют, государь, в том, что я не принимаю сторону господина д’Эгийона против господина Ла Шалоте, но кто мои обвинители? Те самые, что плясали от радости, передавая друг другу слухи о письме вашего величества. Только подумайте, государь: господин д’Эгийон превысил свои полномочия в Бретани, иезуиты были в самом деле изгнаны, господин де Ла Шалоте был прав; вы, ваше величество, сами законным порядком признали невиновность генерального прокурора. Не может же король сам себя опровергать. Министру-то все равно, но каково это будет по отношению к народу!
– Между тем парламенты набирают силу.
– Верно, набирают. Что вы хотите: их членов бранят, заточают в тюрьму, притесняют, объявляют невиновными – как же им не набирать силу! Я не осуждаю господина д’Эгийона за то, что он возбудил дело против Ла Шалоте, но я не прощу ему, если он это дело проиграет.
