Спартачок. Двадцать дней войны (СИ)
— Это не мы их шуганули, — спокойно сказал Грошев. — Они сами отошли.
— Ну да, ну да, планово отступили, так сейчас называется бегство без оглядки, это я в курсе…
— Я на их месте тоже убрался бы, — буркнул Грошев. — Они же из теплотрасс между домами сделали настоящие ходы. Трубы разрезали и вытащили, и не лень им было. Там сейчас можно спокойно на коленках бегать. Стоит потерять подвал с точкой входа — считай, обороне каюк. По теплотрассе дивизию можно завести. Они думают, тут сейчас морпехов как тараканов…
— Чего⁈ — подскочил майор.
— Того. Выход из теплотрассы — у нас за стеной.
— Со второй линии сюда есть подземный ход? И отсюда — в четвертую? Ты какого черта молчал⁈
— Вот сказал. Легче стало?
Майор с матами схватился за рацию.
— Это ж… это ж какая возможность! — лихорадочно бормотал он. — Это ж мы им можем за одну ночь всю оборону Кара-су развалить! Комбриг, конечно, тварь конченая, но в войне сечет, он сейчас в теплотрассу всех загонит, вплоть до поваров и писарей!
— Точки входа только поверху брать, — безразлично напомнил Грошев. — Из теплотрассы, сам понимаешь, шансов нет. Перестреляют по одному.
— Сделаем! — хищно оскалился майор. — Уж за ценой не постоим!
— Цена — полбригады. Отдашь?
Майор замер. Тоскливо выругался и вернулся на матрас.
— Я сам первым делом о прорыве подумал, — признался Грошев. — И отказался. И там не в цене дело, есть варианты провернуть малой кровью. Варианты есть — смысла нет. Мы же раздолбим Кара-су и снова встанем, нет у нас воли для масштабного прорыва. А без масштабного прорыва нет смысла гробить людей. Не получается повернуть дышло истории, такие вот дела.
— А хочется? — невинно поинтересовался майор.
— Пятьдесят миллионов живых людей, — пробормотал Грошев. — Десятки миллионов детей, которые еще и не жили толком… сам как думаешь?
— Я так и знал, что ты к нам не случайно попал! — удовлетворенно сказал майор. — Проговорился, вражина! Но чего не понимаю — на что вы там в коммунизме рассчитывали? Чтоб один человек изменил историю⁈ Да ну на кун! Русских так легко с пути не сбить! Ползем на кладбище и будем ползти!
— Это ты ошибаешься, — странно улыбнулся Грошев. — Очень, очень сильно ошибаешься. Именно один человек и способен. И методика есть. И она даже проверена на практике.
— Да? А почему я не слышал? — усомнился майор.
— Слышал, — вдруг подал голос замполит. — Все слышали. Христианство изменило мир. И ислам изменил мир. И там, и там у истока один человек.
Майор неуверенно хохотнул. Дернулся поскрести подбородок, ругнулся и засунул руку под себя.
— Коммуняка! А у тебя с величием все в порядке! — с уважением признал майор. — Новый мессия, да? Ха, а тогда я — двенадцатый апостол! У-у, какая выгода!
— Не, я не смогу, — легко отказался Грошев. — Коммунары в олигархате долго не живут. Тут местный нужен. Принц Гаутама был местным, и Мухаммед тоже.
— Тоже ваши проекты? — ухмыльнулся майор.
Грошев промолчал, и с лица майора медленно сползла улыбочка. Он подумал, покосился ошеломленно на коммуняку, еще подумал…
— Да ну на кун! — решительно отмел кощунственные мысли майор. — Это было давно и неправда! И вас всех тоже накун с такими разговорами, свихнуться можно! Лучше фильмец посмотрю.
И майор действительно достал телефон и включил какой-то фильм. Но спокойно пролежал недолго, потому что шило в заднице — оно как с рождения ему туда попало, так никуда и не делось.
— Уй, какая лапочка! — умилился он. — Коммуняка, да посмотри же! У вас таких наверняка нет! А поет как? Ну прелесть же! Как она твердые «ч» выпевает! Да под гармошку! Типа русская народная песня — но высоким литературным языком, умора! И я просто таю с ее акцента! Не, ну ты чего такой серьезный? Посмотри! Наверняка ж не видел, эти фильмы для вас как древняя древность! Вот кто это, по-твоему, а?
— Пола Ракса, — пожал плечами Грошев. — «Четыре танкиста и собака».
— Тьфу на тебя! И еще раз тьфу! Эрудит кунов!
— Просто этот фильм — один из маркеров мира. Если фильм популярен и не под запретом — значит, это азиатский сегмент Веера. Стражи закона такое обязаны знать.
— А что, он где-то под запретом? — изумился майор. — Прекрасный же фильм! Добрый! И война там как сказка, чистенькая такая, с любовью… И кому помешал?
— Полякам. Запретили у себя за просоветскость.
Майор очумело потряс головой. Посмотрел на телефон.
— То есть… наша добрососедская, родственная, дружелюбная Польша… моя любимая Польша — наш враг⁈ Да ну на… они же славяне!
— Вместе с хохлами, да. Хохлы режут русских, Польша снабжает оружием и военными специалистами. И является переломной точкой истории.
Майор еще раз с огорчением посмотрел на любимую актрису, выключил телефон, перевернулся на спину и с тоской уставился в потолок.
— Вот как так, коммуняка, а? Жили-жили в дружбе и согласии, и вдруг… как отравил кто-то!
— Да никогда мы не жили в дружбе, — покачал головой Грошев. — Для нас поляки — да, родственный народ, но мы имперцы, для нас любой народ родственный. А у Польши к тому же сильный флёр городской культуры… и вообще культуры, это очень привлекало. Польские певицы, актрисы, писатели… вообще все польское у русских было очень популярно. Но в самой Польше — ровно наоборот. Но у имперцев снисходительное отношение к слабостям малых народов, вроде как не замечали. А на самом деле даже твой любимый фильм пропитан антисоветчиной.
— Да ну⁈ Факты на стол!
— Ну да. Вспомни, как выбирали польскую личину для механика-водителя. Он по фильму грузин. В результате обозвали его трубочистом, по сути черномазым. Очень злая шутка вообще-то, за такое морду бьют. Или вот героини: они обе устроили свои судьбы, но как? Самая чистая, смелая, красивая — приняла польское подданство. А шлюховатую и довольно пакостную польскую Нинку сплавили в Союз. Вроде мелочи, но весь фильм из таких мелочей. Он ведь только о поляках, только их душевные качества воспевает — и их боевитость. Как смеялись в Союзе — один польский танк и войну выиграл, и Берлин взял. Но у нас просто смеялись, а там — злобствовали.
— Вот умеешь ты в душу плюнуть! — буркнул майор. — А чего ж его тогда запретили?
— Недостаточно антисоветский. Насмешки слишком тонкие, для умных.
— А все равно актриса прелесть! — непримиримо сказал майор. — Скажешь, нет?
— Почему нет? Моя Аполлония на нее очень похожа. Можно сказать, близняшки.
— Аполлония… Пола… Так она… Твоя, да⁈ Пола Ракса в одном из миров — твоя Аполлония⁈
Грошев молча кивнул.
— Ух… извини, сразу не сообразил.
— Мне вообще-то другой польский фильм нравится, — ровным голосом сказал Грошев. — «Ставка больше чем жизнь». Там целая галерея польских красавиц. В каждой серии — своя. У них красота такая… для России необычная. Притягательная. Я бы с ними, наверно, смог сделать очень и очень неординарный спектакль…
Грошев вдруг замолчал и встал.
— Морпехи ползут, — пояснил он. — Я вообще-то ситуацию для комбрига сразу после захвата доложил. Шанс ничтожный, что переломим войну, но момент такой, что и за ничтожный шанс схватишься…
— А как с ценой штурма в полбригады? — хмуро спросил майор и тоже поднялся.
— Да есть варианты. Если быстро бежать и метко стрелять…
— то один коммуняка заменит штурмовой взвод со специальной подготовкой, — вздохнул майор. — А ты понимаешь, что там и останешься? Тебя за последние месяцы сколько раз ранило? Прыти наверняка поубавилось?
— Пятьдесят миллионов, — спокойно сказал Грошев. — Здесь, в Кара-су — поворотная точка истории. И цена ей известна — пятьдесят миллионов людей. Я обязан использовать даже ничтожный шанс.
— Я с тобой.
— На одной ноге? Не смеши туранские пулеметы.
Грошев помялся в сомнении, но потом все же добавил:
— Шкапыч, запомни, что скажу. Можешь смеяться, но запомни. Ядерная пустыня — всего лишь пустыня, в ней можно жить. Она — конец цивилизации. Но не конец жизни, а ее начало. Запомнил? Вот и молодец. Кроме туранского, начинай учить парочку европейских языков, пригодятся. Всё, я ушел.