Клеймо Солнца (СИ)
Я протягиваю к девушке руки и крепко обхватываю её плечи, чувствуя, как они сотрясаются от молчаливых рыданий, а потом вдруг ослабевают, словно Габриэлла потеряет сознание. Моё сердце ныло всё это время, но сейчас начинает болезненно колоть, пока я смотрю на то, как в моих руках землянка корчится от судорог и стонет, явно испытывая боль, источник которой остаётся для меня невидим и неизвестен.
Я поспешно укладываю девушку на кресло, придерживая, чтобы она не упала, поспешно снимаю с неё кроссовки, касаюсь стоп в основании пальцев и надавливаю на них в противоположную сторону. Габриэлла издаёт жалобный стон, но судороги вдруг прекращаются, и я слышу, как землянка облегчённо выдыхает. Наливаю стакан воды и помогаю землянке подняться, чтобы она могла попить. Проходит некоторое время, прежде чем её дыхание выравнивается, и только тогда я решаюсь задать вопрос:
— Что ты почувствовала?
— Многое, чего здесь не заметили мои глаза. Я ощущала упадок, болезнь и боль… Видела мужчину, у которого один глаз блестел… красным светом. Я не встречала такого прежде…
По моей спине пробегает холодок. Я замираю перед девушкой, опираясь о кресло рукой, словно у меня может начаться такой же припадок, как только что был у Габриэллы. А может быть, даже более серьёзный.
Взгляд девушки пронизывает меня, когда она тихо просит:
— Расскажи мне всё, как есть. О каждом крыле. Потому что то, что я видела, — это только часть правды.
С трудом дыша, я открываю рот, чтобы начать хоть с чего-нибудь, но раздаётся сигнал — и на ленте я вижу сообщение от Ньюта Оутинса: «Жду тебя у себя. Немедленно». Я усмехаюсь, но в этом звуке больше истерики, нежели юмора.
— Я должен уйти, — признаюсь я и, увидев настороженность на лице Габриэллы, добавляю поспешно: — Но я сдержу обещание! В следующий раз я отвечу на все твои вопросы. И ты тоже не забывай о своём обещании, — говорю я со значимостью, — а пока полежи, — прошу я, и девушка медленно кивает.
У меня больше нет причин здесь задерживаться, но совсем не хочется оставлять её одну.
— В следующий раз я исцелю твоё сердце, что бы ни говорил, — решительно произносит Габриэлла, вызывая у меня вымученную улыбку.
Вероятно, это уже не понадобится, но я соглашаюсь:
— Договорились.
* * *
Не помню, когда дверь в кабинет Оутинса была приоткрыта. Тем более, в тот момент, когда он с кем-то ведёт беседу. Перед кабинетом находится небольшая комната, и зайти в неё без ведома Ньюта невозможно. Поэтому его стремление плотно закрывать дверь своего кабинета прежде, чем что-нибудь произнести, наверняка могло бы показаться постороннему, мягко скажем, излишним. Но сейчас дверь открыта почти наполовину, словно в спешке её кто-то небрежно толкнул. И это наталкивает на мысль, что сегодня у моего начальника важный гость, который не отличается повышенной тревожностью.
У меня есть пропуск, и, оказавшись прямо перед кабинетом, я замираю в растерянности, с любопытством прислушиваясь к голосам.
— Ему становится хуже, — почти рычит Оутинс. — Ты хочешь угробить парня? И что будешь делать потом? Как объяснишь его отцу, что случилось с младшим сыном? А если к этому подключатся динаты станции? Генри! — добавляет Ньют после затянувшейся паузы, и только тогда Бронсон откликается.
— Я не настолько глуп, чтобы погубить его, — огрызается собеседник. — Необходимо лишь припугнуть, не более.
— Припугнуть? — повторяет Ньют грозно, и я начинаю волноваться, не слишком ли он дерзит Бронсону. — Если бы он хотел сдать тебя, то уже воспользовался бы возможностью. А вот ты…
Уровень напряжённости в голосе повышается, и я стремительно захожу в комнату, пока Оутинс не подставился из-за меня ещё ощутимее. Как только я встречаюсь с ним взглядом, то понимаю, что моему эффектному появлению он не слишком рад, а вот генерал — напротив. Обернувшись, он дико улыбается и почти радостно заявляет:
— Отлично, что ты здесь! Мы как раз говорим о твоём исцелении! Мы ценим каждого участника проекта и, тем более, тебя. Я уже предпринял необходимые меры, — сообщает он с таким видом, будто я обязан ему жизнью. — Прийти в форму тебе поможет специалист — лучший в вопросах налаживания связи.
Мне не нравятся энтузиазм Бронсона и его формулировки, но я продолжаю выжидающе смотреть на генерала, лишь краем глаза замечая, что Ньют тоже не сводит с него встревоженного взгляда.
— Я позвал знающего человека, — продолжает Бронсон, с наслаждением растягивая слова. — Он перенастроит датчик. Как только вы уладите все дела, жду тебя в Сфере. И не затягивай: мой профессионал не любит ждать.
Генерал хитро усмехается и подмигивает мне так, что, не будь я Дэннисом Рилсом, начал бы молиться о том, чтобы мне пришлось «улаживать все дела» вечно и никогда не показываться на глаза Бронсону.
Он покидает кабинет, но мы продолжаем молчать, пока не закрывается вторая дверь, и даже потом — молчим некоторое время. Я заглядываю в соседнюю комнату, удостоверяюсь, что там никого нет, и закрываю вторую дверь, а когда оборачиваюсь, Ньют смотрит на меня со смесью тоски и решимости.
Я прекрасно знаю, что он пытается сказать этим взглядом, и наивно надеюсь сразу отвлечь его совсем другой темой.
— Что он приготовил для меня?
Мне показалось, что слова Бронсона насторожили Ньюта не меньше, чем меня, но всё-таки задаю этот вопрос, зная, что ответ на него более безопасный, чем то, о чём наверняка захочет поговорить Оутинс.
— Не сомневайся, ничего хорошего, — откликается он, мрачно и достаточно поспешно, чтобы я понял: разговор состоится при любом раскладе. Не дожидаясь, пока я что-нибудь придумаю, Ньют твёрдо произносит: — Нам определённо пора откровенно поговорить.
Я терпеть не могу откровенные разговоры, тем более с Оутинсом, которому распознать ложь ничего не стоит.
— Ты заглядываешь в зеркало, парень? — со значимостью спрашивает он, понимая, что парировать мне нечем. — Ты в очень плохом состоянии, — сообщает Ньют, и будь на его месте кто-то другой, я бы уже огрызнулся на столь прямолинейное и очевидное замечание. — По-настоящему плохом. Твоё сердце ослаблено.
В этот раз мне не хватает выдержки промолчать, и я напоминаю:
— Моё сердце выдерживало и не такие нагрузки.
— Верно, выдерживало и не такие, — соглашается Оутинс, зная, что признание моей правоты, пускай и на мгновение, собьёт мою спесь, а потом без зазрения совести он нападает. — Однако стоит ли этого риска землянка? Как бы не было её жаль, как бы не хотелось встать на защиту, ты должен отдавать себе отчёт, что она обречена с самого первого момента, как здесь оказалась, — Ньют понижает голос: — А ты — нет.
До этого мгновения у меня были аргументы, которые я приводил себе, чтобы обмануть собственного внутреннего надзирателя, но Оутинс ко мне строже, чем я сам, и нелепые отговорки его не убедят. Поэтому я признаюсь:
— Не знаю.
Мы долго молчим, пока я пытаюсь собраться с мыслями.
— Она спасла мне жизнь, — наконец говорю почти шёпотом и, мгновенно обессилев от этих слов, опускаюсь на стул перед Ньютом. — В тот день, когда пчёлы оставили укус, она меня спасла. Намеренно или сама того не желая, но она спасла.
— Она исцелила укус, который ты получил, пытаясь защитить её интересы, — медленно и доходчиво произносит Оутинс, явно желая получше вбить мне эту мысль в голову.
Мне нечего ответить, и я вновь молчу какое-то время, а потом говорю непривычно слабым голосом:
— Я показал ей Догму.
Ни одному гражданину Тальпы не нужно разъяснять, что это значит. Тем более Оутинсу. Мои слова заставляют его остановить на мне сосредоточенный взгляд, и Ньют хмурится.
— Только ту часть, что о крыльях, — поясняю я. — Габриэлле стало плохо. У неё начались судороги. Она сказала, что чувствовала упадок, болезнь и боль, а ещё… — в горле пересыхает и приходится сглотнуть, чтобы продолжить, — мужчину, один глаз которого блестел красным светом…