Плач

Роуленд бросил на меня колючий взгляд.
— Миссис Слэннинг пишет, что вы ходили к нему на ужин.
— Один раз. Мы подружились, потому что нас обоих довело поведение наших клиентов. Брат миссис Слэннинг — такой же досадный клиент, как и она сама. А она узнала о моем визите, потому что несколько вечеров шпионила за домом Коулсвина. Это дает вам представление об этой женщине.
— Она пишет, что ее брат сошелся с Коулсвином, потому что оба посещают одну и ту же радикальную церковь.
— Это вполне обычно для юристов и их клиентов.
Мой собеседник согласно кивнул и сложил руки домиком.
— Кто представляет ее интересы теперь? Мы знаем?
— Винсент Дирик из Грейс-Инн. Вчера он заходил ко мне, чтобы забрать документы.
Роуленд нахмурился:
— У него дурная репутация. В суде он раздует эту теорию заговора. Вероятно, и жалобу он подстроил.
— Говорит, что нет, что это была идея Изабель. И в этом я ему верю. Но он не сможет удержать ее от дальнейших заявлений в суде.
— Думаете, она может пожаловаться в Грейс-Инн на Коулсвина?
— На это она не имеет права. Он защищает не ее интересы.
Казначей задумался.
— Хорошо. Попытаюсь прекратить это. Напишу миссис Слэннинг, что нет никаких свидетельств обоснованности ее жалобы, и предупрежу о законе против диффамации. Это должно ее отпугнуть, — сказал он самодовольно, хотя я подозревал, что такое письмо только еще больше разозлит Изабель. — А вы, мастер Шардлейк, — продолжал он с сердитым раздражением в голосе, — больше не суйтесь в это дело. Я не хочу, чтобы вы оказались замешаны в религиозных спорах, когда в следующем месяце вам предстоит представлять на торжествах наш инн.
— Если хотите, я могу не участвовать в церемониях, — любезно предложил я.
Наградив меня неприязненной полуулыбкой, Роуленд покачал головой:
— О нет, брат Шардлейк, вы исполните свой долг. Я уже сообщил ваше имя. А теперь посмотрите вот это. — Он протянул мне другой ворох бумаг. — Подробности торжеств.
Я просмотрел их, вспомнив, как Пэджет и королева говорили о заказанных для нее драгоценностях и новых нарядах для фрейлин. И все же я вытаращил глаза, увидев масштаб запланированного. Адмирал поднимется по Темзе двадцатого августа с дюжиной галер. Корабли короля, встречавшиеся с этими галерами в сражении ровно год назад, должны выстроиться вдоль Темзы от Грейвсенда до Дептфорда, приветствуя его. Король примет гостя в Гринвиче, на следующий день адмирал по реке поднимется к Лондонскому Тауэру, а потом проедет верхом по улицам Лондона. Во время этой процессии лондонские олдермены и главы гильдий — и другие, включая старших юристов от всех судебных иннов, — выстроятся вдоль улиц, приветствуя его, все в своих лучших робах. Я закрыл глаза, вспоминая, как год назад стоял на палубе «Мэри Роуз», глядя на эти самые галеры, стрелявшие в наш флот.
— Ничего себе, а? — сказал Роуленд — даже его, похоже, это слегка потрясло.
— Да, мастер казначей.
Я стал читать дальше. Адмирал пробудет в Лондоне два дня и двадцать третьего верхом отправится в Хэмптон-Корт. По пути его встретит с приветствием принц Эдуард, лорды, дворянство и тысяча всадников. На следующий день он отобедает с королем и королевой, а потом в Хэмптон-Корте будут колоссальные празднества. И снова потребуется мое присутствие, как одного из сотен на заднем плане.
— Понимаю, это все, чтобы произвести на него впечатление. — Я положил бумаги на стол.
— Великие церемонии всегда были в духе нашего короля. От вас потребуется лишь стоять рядом в богатом облачении, как декорация, как фон. У вас есть золотая цепь для таких церемоний?
— Нет.
— Тогда добудьте одну поскорее, пока их все не распродали.
— Я буду готов.
— Хорошо, — сказал Роуленд. — А я напишу миссис Слэннинг. — Он сделал себе пометку, а потом взглянул на меня и устало сказал: — Постарайтесь держаться подальше от всяких злоключений, сержант Шардлейк.
* * *
Несмотря на предупреждение Роуленда, в тот день я вывел из конюшни Бытие, поехал в Грейс-Инн и спросил там, как найти контору Филипа Коулсвина. В его помещении, которое он делил с другим барристером, царил порядок, и я понял, что теперь буду смотреть на собственную контору как на царство хаоса. Меня отвели в кабинет к Коулсвину, который тоже был безукоризненным — все бумаги там были аккуратно разложены по полочкам. Сам же хозяин кабинета положил перо и встал, чтобы поздороваться.
 
— Брат Шардлейк, приятная неожиданность! Насколько я понимаю, миссис Слэннинг вас уволила. Сегодня утром я получил известие, что ее новый представитель — брат Винсент Дирик.
— Да. — Я приподнял брови. — Я знаком с Дириком.
— Я тоже — с его репутацией. — Мой коллега вздохнул. — В его письме говорится про ее планы поднять шум о том, что якобы мы с вами и ее брат сговорились с экспертом, потому что все мы еретики. Он также сообщает, что она написала на вас жалобу в Линкольнс-Инн.
— Сегодня утром я имел об этом беседу с казначеем и пришел заверить вас, что он считает жалобу глупостью, каковой она и является. Но также хочу предупредить вас насчет Дирика: он настырен и не очень разборчив в средствах.
— Я подумал, что, может быть, Дирик надеется поднять шум насчет этих обвинений в еретическом заговоре и запугать меня и, возможно, мастера Коттерстоука, чтобы прийти к соглашению. — Филип покачал головой. — Но мы оба знаем, что ничто на земле не приведет их к соглашению.
— Казначей Роуленд велел мне держаться подальше от этого дела, особенно потому, что я назначен на мелкую роль в церемонии встречи французского адмирала в следующем месяце.
— Тогда я вам тем более благодарен, что зашли. Я вчера говорил с Эдвардом Коттерстоуком об этих последних обвинениях. Он не сдвинулся ни на дюйм. Даже вышел из себя, когда я рассказал ему о последней выходке его сестры. И сказал странную вещь: на худой конец, у него есть нечто такое, что уничтожит Изабель.
— Что он имел в виду?
— Бог его знает. Он сказал это в злобе и отказался объяснять. Сказал лишь, что это не имеет отношения к данному делу, и быстро сменил тему.
— А Изабель как-то говорила, что ее брат совершил страшные вещи. Может быть, из-за этого они так и ненавидят друг друга?
— Не знаю, — сказал Коулсвин и покачал головой.
— Помните старика-слугу, который встревожился их поведением на инспекции? Он по-прежнему присматривает за домом?
— Да. Но, мастер Шардлейк, вам лучше последовать совету вашего казначея и оставить это дело.
— Я все равно не останусь в стороне, если в суде примут эти обвинения. Названо мое имя.
— Но вы же не радикальный реформатор — вам нечего бояться.
— А вам? — напрямик спросил я.
Филип не ответил, и я продолжил:
— Изабель Слэннинг раздует скандал, какой только сможет. А что, если она на суде попросит вас через Дирика поклясться, что месса преображает хлеб и вино в тело и кровь Христовы?
— Сомневаюсь, что суд такое позволит.
— А если?
Коулсвин закусил губу.
— Не уверен, что смогу это сделать.
— Вот этого я и боялся, — тихо сказал я. — Прошу вас подумать хорошенько, Филип. Это будет признанием в ереси. Подумайте, что станет не только с вами, но и с вашей женой и детьми. Со всеми, кто с вами связан. Даже со мной.
Лицо моего собеседника напряглось.
— Думаете, я уже не размышлял об этом, не мучился этим? Я постоянно молюсь, пытаясь понять для себя Божий промысел!
Я посмотрел на его честное встревоженное лицо и понял, что Филип Коулсвин, несмотря на все свои достоинства, может поставить под угрозу других, чтобы спасти — как он думает — свою душу. И тихо проговорил:
— Подумайте также, чем Божий промысел может обернуться для нас остальных.
* * *
Ни в тот день, ни в следующий от Стайса ничего не было. Вечером должен был состояться праздник по случаю дня рождения Джорджа. Погода переменилась, похолодало, и с запада набежали тучи. Фермерам пригодился бы дождь для урожая, но я знал, что Тамасин хочет пораньше провести вечеринку в саду.