Плач

Милдмор глотнул и посмотрел на меня.
— Я испугался, сэр, я не хотел этого знать, но миссис Эскью продолжала, сменив позу, когда по ее телу прошли судороги боли. Она сказала: «Это была великая мука, но будет еще хуже, когда меня сожгут. Однако я знаю, что это прелюдия перед грядущим блаженством». И она снова улыбнулась. — Молодой тюремщик зачарованно покачал головой. — Я спросил миссис Эскью: «Вы верите, что спасетесь?» — и она ответила: «Воистину я верю, что Божья милость в моем сердце». У нее были голубые глаза, яркие, как будто светились каким-то внутренним светом. Это тронуло мне сердце, сэр.
Какое-то время Томас боролся со слезами, а потом продолжил:
— Я опустился рядом с нею на колени и сказал: «Вы страдали, как страдал Христос. Хотел бы я иметь ваше мужество и решительность». — На его глазах уже выступили слезы. — И тогда она попросила меня прочесть вместе с ней Двадцать второй псалом. И я прочел, — тихо прошептал Милдмор. — «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…» [36] И потом, поскольку миссис Эскью не могла сама есть, она попросила, чтобы я покормил ее с ложки. Всякое движение причиняло ей невыносимую боль. — Он помолчал, а потом тихо добавил: — Я слышал, что в конце она вела себя очень храбро.
— Да, — подтвердил я. — Я был там.
— Ах, вы были среди тех благочестивых людей, которые пришли поддержать ее! — кивнул мой собеседник.
Я не стал разубеждать его. Милдмор тяжело вздохнул.
— Покормив ее, я ушел. Ховитсон сказал мне, что на следующий день ее переведут из Тауэра в какой-то дом — не знаю чей, — где она будет жить, пока не поправится. И напомнил мне, чтобы я держал рот на замке. Я подумал, они надеются, что она поправится, дабы взойти на костер. Я был зол, сэр, как никогда в жизни.
И Анна Эскью увидела в тебе это, подумал я, и решила тебя использовать.
— Это вы распустили известие, что ее пытают? — спросил я его.
— Да. — Томас с новым упрямством сжал челюсти. — И они знали, что это я. Я так пылал злобой на то, что они сделали, что в тот же вечер сказал своей хозяйке, где жил, что Анну Эскью пытали в Тауэре. Но у меня не хватило мужества назвать Ризли и Рича. Моя хозяйка против папистов, к тому же великая сплетница, и я хотел, чтобы она рассказала другим. В тот вечер я не думал о своей безопасности. А на следующий день на улицах начались разговоры. Признаюсь, когда услышал, как об этом болтают повсюду, я снова испугался, — добавил тюремщик с сожалением, после чего вздохнул и продолжил: — Вскоре началось расследование, его вел мастер Арденгаст. Что Анну Эскью пытали, знали только те, кто видел ее в Тауэре, и те, кто был в доме, куда ее потом поместили. Меня допрашивал сам сэр Энтони Кневет. Я сразу сознался. Я так испугался, что во время допроса намочил рейтузы. Анна Эскью не обмочилась, как я, — тихо добавил он с отвращением к себе.
— Она была редкой личностью, — сказал я.
— Я был уверен, что меня арестуют, но мне велели только молчать. Что я и делал, пока вчера не увидел вас. Не понимаю, почему меня не арестовали. Но сэр Энтони был очень добр ко мне, и в Тауэре ходили слухи, что его очень озаботило то, что сделали Рич и Ризли, и он тайно доложил об этом королю. Но точно я не знаю.
Я задумался. Возможно, с Милдмором ничего не сделали потому, что если судить его за раскрытие пыток Анны Эскью, это было бы публичным признанием, что пытки имели место.
— А сэр Энтони Кневет спрашивал о ваших мотивах? — спросил я. — О ваших религиозных связях?
— Да. Он спрашивал о моей церкви, о моих товарищах. Но я не сказал ему о мастере Грининге и его кружке. Это был бы конец для меня… из-за книги. И я ничего про это не сказал.
— Пожалуй, пора рассказать это мне, мастер Милдмор.
Томас уставился на свои руки, а потом снова поднял голову.
— В тот день, когда я говорил с миссис Эскью, поздно вечером меня опять послали к ней, чтобы дать ей ужин и доложить, каково ее состояние. Когда я вошел, она все так же сидела на полу, но сумела переползти через половину камеры. Одному Богу известно, чего ей это стоило. Ей принесли свечу, и она неуклюже примостилась у сундука, который был открыт. Ей удалось вытащить стопку бумаги, которая лежала теперь у нее на коленях, а также перо и чернильницу. Она что-то писала, вся в поту и морщась от боли. И посмотрела на меня. Какое-то время мы молчали, а потом она сказала со странной решительной радостью: «Любезный тюремщик! Вы застали меня за письмом». Когда ставил миску с похлебкой рядом с ней, я увидел, что она написала: «…тогда лейтенант отвязал меня от дыбы. Я тут же потеряла сознание, а потом они снова привели меня в чувство…» Я сказал: «Это письмо не позволят отослать, мадам, там сказано слишком многое». — «Какой стыд, — ответила она. — В нем написана чистая правда». Я спросил, не покормить ли ее с ложки снова, и она ответила, что да. Она прислонилась к сундуку, как беспомощное дитя, и я кормил ее и вытирал ей подбородок. Она сказала, что я добрый человек и христианин. Я сказал, что хотел бы быть таким. И тогда она спросила: «Вы бы не отнесли то, что я написала, сэру Энтони Кневету?» Я не ответил, а она все смотрела на меня, ее глаза были полны боли, но были какими-то… неумолимыми. Потом она сказала: «Это запись, отчет о моих допросах начиная с первого ареста в прошлом году. Последнюю часть я написала сегодня вечером, хотя мои руки страшно болят. Как ни странно, они никогда не рылись в моей одежде, где я прятала это свидетельство. — Она улыбнулась. — Странно, не правда ли, что советники короля рвут жилы и суставы благородной женщины, а обычные тюремщики стесняются порыться в ее белье?»
 
Томас снова сделал паузу, после чего продолжил рассказывать:
— Я объяснил ей, что сюда редко сажают женщин. Тогда она прикоснулась к моей руке и сказала: «Скоро они обыщут мой сундук, несомненно, и найдут это. Вы первый увидели мой отчет; у меня нет сил быстро спрятать его, когда в двери повернется ключ. Моя судьба в ваших руках, сэр, и если вы чувствуете, что нужно передать мой дневник сэру Энтони Кневету, значит, это нужно сделать. — Эти ее голубые глаза, сияющие в свете свечи, не отрывались от меня. — Но прошу вас, поскольку вы ищете спасения, взять теперь мои записи и каким-то образом опубликовать их. Это вызовет бурю. Вы можете это сделать?» Я сразу подумал о Грининге, но попятился и сказал: «Мадам, вы просите меня рискнуть жизнью. Если меня поймают…» — «Вашей жизнью, сэр? — она издала смешок и с усилием положила ладонь мне на руку. — Жизнь преходяща, а за ней лежит Божий суд и вечность!» Тут она спросила мое имя и добавила: «Если мир узнает, что делалось именем короля, это станет признаком благодати, Томас, великим шагом к спасению».
Тут я страшно разозлился на Анну Эскью. Она использовала спасение как оружие против Милдмора, подумал я, шантажировала его.
Глаза молодого человека на мгновение обратились куда-то внутрь, а потом он решительно посмотрел на меня.
— Я сказал, что возьму ее «Свидетельства», как она называла свои записи. Документ оказался небольшим. Я спрятал его под камзол и в ту же ночь вынес из камеры. И после разговора с моей хозяйкой направился прямо в типографию Грининга. Он был там один и сначала осторожно поздоровался со мной, но когда я рассказал ему про рукопись и показал ее, он не мог скрыть радости. «Я могу послать это Бойлу, — сказал он, — и через несколько месяцев пятьсот копий переправят обратно в Англию». Я помню, как он сказал: «Поднимется большой шум».
Быстро прикинув в уме, я спросил Милдмора:
— Это было где-то… тринадцатого июня?
Томас удивленно посмотрел на меня.
— Да. Я знал, что должен сделать это в тот же вечер. Чувствовал, что мужество меня покидает. Но, наверное, Господь придал мне сил и подвигнул на это.
Я откинулся на спинку кресла. Значит, была не одна книга, а две. Милдмор принес Гринингу «Свидетельства» Анны Эскью, а потом Лиман принес «Стенание» королевы. Потому что они знали, что Грининг может переправить рукописи Бойлу. И в самом деле большой шум! Да, определенно обе книги могли его поднять. Возможно, эти люди думали своими башками, что признание королевы в своей вере и свидетельства Анны Эскью о примененных против нее пытках разозлят народ до той степени, чтобы свергнуть правителей и устроить великий бунт. Анне Эскью теперь уже ничего не страшно, но публикация «Стенания» поставит Ее Величество под страшную угрозу, а падение королевы будет только на руку злейшим врагам реформаторов.