Плач

— Может быть, с итальянцем?
— Вы имеете в виду папу? Они упоминали папу, только чтобы проклинать его.
Я понял, что если в кружке Бертано считали Антихристом, то не упоминали его имени при тех, кому не до конца доверяли, и тихо сказал:
— Теперь этот ваш кружок исчез. По-вашему, почему это могло случиться?
Щека Милдмора дернулась, а потом он сказал:
— Думаю, они сбежали из-за книги.
Я посмотрел в его страдальческое встревоженное лицо и решился нырнуть:
— Вы говорите о книге, которую взял Майкл Лиман?
Тюремщик, не понимая, уставился на меня.
— Лиман? Нет, это я тайно вынес ее из Тауэра и отдал Гринингу. Рассказ Анны Эскью о ее допросах.
На мгновение голова у меня пошла кругом. Мы уставились друг на друга. Как мог спокойнее, я сказал:
— Расскажите мне о книге Анны Эскью, Томас.
Молодой человек нахмурился:
— Разве вы не знаете? Я думал, потому вы вчера и приходили в Тауэр. — Он заерзал в кресле, и на мгновение я испугался, что он сейчас в панике убежит.
— Это верно, — солгал я и как ни в чем не бывало продолжил: — Я занимаюсь книгой Анны Эскью. Но меня ввели в заблуждение о том, кто передал ее Гринингу. Вы многое мне рассказали, Томас. Лучше расскажите и остальное. Клянусь, я никакой не враг.
Тюремщик снова посмотрел на меня и наклонил голову.
— Похоже, у меня нет выбора.
Я не ответил.
Мой собеседник набрал в грудь воздуха и тихим, ровным тоном, не глядя на меня, рассказал следующую часть своей истории. Иногда его голос прерывался, и мне пришлось наклоняться, чтобы лучше слышать его слова.
  
Глава 21
 
(продолжение)
 
— Это случилось двадцать девятого июня, во вторник, — рассказывал Томас. — Меньше месяца назад, а кажется, что прошел год. Накануне Анна Эскью и те трое мужчин были приговорены в ратуше к смерти за ересь, и все говорили об этом. Мы ожидали, что до казни их будут держать в Ньюгейтской тюрьме. В то утро я дежурил в Тауэре, проверяя заключенных в темницах и доставляя завтрак тем, кому это полагалось. Потом я пошел доложить обстановку мастеру Ховитсону — вы виделись с ним вчера.
— Да, я помню, — кивнул я.
— Пока я был у его стола, снаружи послышались шаги — спускалось несколько человек. Входная дверь открылась, и вошел мастер Арденгаст, старший стражник, а с ним еще двое стражников ввели молодую женщину. На ней было красивое синее платье, но, к моему удивлению, на голову ей был надет мешок, грязный мешок, так что лица не было видно. Она тяжело дышала, бедняжка, и была очень напугана. Было отвратительно видеть, что так обращаются с женщиной. Следом вошли еще двое, и они втащили большой сундук. Потом мастер Арденгаст сказал Ховитсону и мне, что эта женщина будет заключена здесь и никто из других заключенных не должен знать о ее присутствии. Сказал, что мы должны отдежурить две смены, чтобы как можно меньше людей узнали о ее присутствии.
Голос Милдмора стих почти до шепота.
— Вы, наверное, думаете, что в таких случаях надо протестовать, но в том месте привыкаешь к самому плохому. А я слабый, грешный человек. Я лишь ответил: «Да, сэр». Женщину увели, чтобы запереть в камере — это место называется «особая камера»; она лучше обставлена, чем прочие, и предназначена для благородных заключенных. Но находится рядом с помещением, где стоит дыба и держат прочие орудия пыток. — Он взглянул на меня. — Я видел их.
«Я тоже», — подумал я, но вслух ничего не сказал.
— После этого все они ушли, а мы с Ховитсоном уставились друг на друга, — продолжил тюремщик. — Я стал спрашивать, кто эта женщина, но он сказал, что нам не стоит говорить об этом. И я занялся своими обязанностями. Потом, часа через два, вернулся мастер Арденгаст. С ним пришел лейтенант Тауэра сэр Энтони Кневет и еще двое, в изысканных шелковых мантиях, с должностными золотыми цепями и с драгоценностями на шапках. Одного из них я тогда еще не знал, — такой худой, с красным лицом и маленькой торчащей рыжей бородкой. А второго узнал, потому что видел его в Тауэре раньше, — это был королевский советник сэр Ричард Рич.
 
Я напряженно смотрел на Милдмора. Итак, Рич… А другой посетитель — это, судя по описанию, лорд-канцлер Ризли, который на сожжении беспокоился, что от пороха на шее жертв горящий хворост полетит в членов совета. И Кневет, который плохо ладил со своим начальником Уолсингэмом. Значит, Ричард Рич, как я и предполагал, был глубоко замешан в этом деле. Томас посмотрел на меня испуганными глазами.
— Продолжать, сэр?
Наверное, он боялся, что при упоминании этих имен я могу попросить его замолчать, не желая впутываться дальше. Но я сказал:
— Ничего, продолжайте.
— Они ничего не сказали мне и Ховитсону, хотя Рич нахмурился, когда увидел, что я его узнал. Они прошли мимо и вошли в дверь камеры, где держали ту женщину.
— И вы так и не догадались, кто она?
— Нет. — В голосе молодого человека вдруг послышалась злоба. — Но я знал, что миссис Эскью была приговорена и что закон запрещает пытать кого-либо после приговора.
— Да, это запрещено.
Милдмор провел рукой по лбу.
— Прошло три часа, прежде чем все они снова вышли. Рич и Ризли смотрели сердито, и у Рича все лицо вспотело, как будто он занимался там тяжелой работой. Сэр Энтони Кневет выглядел обеспокоенным. Помню, Рич разминал руки — у него маленькие белые ручки — и морщился, словно от боли. Они задержались у стола, и сэр Энтони грубо сказал нам: «Вы оба никогда не видели этих джентльменов, поняли? Помните свою присягу королю». Потом они вышли и стали подниматься по лестнице. Я слышал, как Рич сердито проговорил: «Еще час, Кневет, и я бы ее сломил».
Томас немного помолчал. Во дворе разговаривали два барристера, вероятно, о каком-то забавном случае в суде, так как оба смеялись. Солнце светило на поникшую голову Милдмора, который вскоре заговорил снова:
— В тот вечер я опять был обязан кормить заключенных. Ховитсон велел мне отнести миску похлебки той женщине. Так я вошел к ней в камеру. Я постучал, на случай если она была не одета, и ее голос разрешил мне войти. В камере стоял стол, стулья и кровать под красивым покрывалом. И сундук. Я сразу узнал Анну Эскью, поскольку дважды видел, как она проповедовала на улицах, но теперь она неуклюже сидела на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги на каменных плитах.
Милдмор покраснел, и я подумал, как он молод и как нелепо невинен, чтобы служить в этом волчьем логове.
— Я заметил, что ее платье разорвано. Она сбросила свой чепец, и ее волосы свисали мокрыми от пота прядями. Ее лицо — милое лицо — было спокойно, но широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой. — Томас покачал головой, словно пытаясь прогнать ужасный образ. — Несмотря на все это, она заговорила со мной приятным, вежливым тоном. Она попросила: «Вы бы не поставили поднос на пол, любезный тюремщик. Мне не встать». Я знаю, что дыба делает с человеком, Бог меня прости, я видел это! Заключенного вытягивают с руками над головой, привязывают веревки к рукам и ногам на передвижном столе и тянут так, что рвутся мышцы и сухожилия. И до меня дошло в приливе ужаса, что те двое — члены Тайного совета — пытали на дыбе эту женщину. Я поставил миску и ложку на пол рядом с ней. Она потянулась к ложке, но, издав болезненный стон, прислонилась обратно, тяжело дыша.
Милдмор посмотрел на меня и судорожно глотнул.
— Даже мужчину видеть в таком состоянии тяжело, а женщину… — Он покачал головой. — Наверное, она прочла мои мысли и спросила, знаю ли я, кто она такая. Я ответил: «Да, мадам, я видел, как вы проповедовали». А потом спросил: «Что они сделали с вами?» Она улыбнулась в ответ. «Благородные советники Его Величества хотят свалить королеву, и ее фрейлин, и их мужей. Они спрашивали, какие отношения были у меня с ними — графиней Хартфорд, леди Денни, герцогиней Саффолкской. Они хотели, чтобы я сказала, будто все они еретички, отвергающие мессу. Но я сказала правду: что никогда не встречалась с ними. Тогда они поместили меня на дыбу, чтобы я сказала то, что они хотят. Сэр Энтони Кневет отказался участвовать в этом, и потому дыбу крутили Рич и Ризли». Ее глаза словно прожгли меня, когда она сказала: «Мне все равно, кто об этом узнает, но я хочу, чтобы эта история вышла наружу».