Спать и верить. Блокадный роман
Арька теперь в плену, в яме. Нет, ямы нет: снег. Привязан к дереву, на морозе босой. Или везут в вагоне в концлагерь. Или пытают, режут на спине пятиконечную звезду. Образы перещелкивали в голове один за одним, будто кто карты сдавал, и каждая сцена была Вареньке как пощечина: по левой щеке, по правой, по левой, по правой. Как же жить?
150
Ночевал Максим чаще теперь в Доме ученых, или как его ученые упорно именовали — ЭЛДЭУ. Ночью можно было выйти с флягой на набережную и пить на ветру, вглядываясь в торосящуюся Неву, поперек которой вмерз днями в лед напротив Петропавловки тральщик «Буденный». А и то: не лезь во льды, кавалерия.
Изо льда возрастал в сознании эрмитажный крест, виданный на картине, а человек там уже заморозился до льдышки и стал неважен, скоро отвалится как стекляшка, и закатится, что не найти.
Вдруг загудела в душе музыка, Максим сам удивился, такого обыкновения по отсутствию слуха душа его ранее не имела. Та музыка, из граммофона на конспиративной! — гулкая, высокая-темная, подходила она к замороженному кресту.
Представилась прорубь, вывернувшаяся дыбом, цилиндр темной воды ввысь.
151
Нева встала плотно, и залив встал, и из Смольного велели подледный лов. Рыба не разбирает, война не война, у нее там свои водоросли-микроорганизмы, не разбомбить. В глубину пошла, да и весь сказ. Живет, существует, съедобна! — а это подспорье. Сергеева снарядили, он снарядился, пошел. Сергеев по мирному времени был рыбаком-алкоголиком, война насильственно вылечила, взять-то негде, даже одеколон выпили еще в сентябре. Но если случайно подворачивалось с градусом — припадал хватко, себя не держал. И тут — бутылка вмерзлая под Тучковым мостом! Может — оно? Треух заломил, бороду теребнул.
Не оно. Бумага в бутылке — письмо Гитлеру, мать-пе-ремать! Попросил в милиции в награду плеснуть: плеснули, добрые люди, хоть и по самому минимуму. Да он и сам знал, что теперь и государевы люди в проголоди.
152
Директора ЭЛДЭУ Максим застал в затруднительном состоянии. Тот сидел за столом в своей каморке (будучи человеком скромным, директор ютился в кабинете под лестницей, как папа Карло), вертел в руках серый листок. То так на него глянет, то почему-то перевернет и вздохнет.
— Что произошло?
— Да вот результаты анализа…
— Анализа? — Максим взял листок.
Выяснилось, что живущий в местном стационаре профессор К. выпарил суп. На горелке. Произвел лабораторный опыт доступными средствами. Не пожалел драгоценной порции на научную во имя справедливости цель. Обнаружил, что крупы сухого осадка в порции 8 граммов вместо положенных 25-ти. Максим присвистнул. Он знал, что кладется меньше, но совсем в других пропорциях.
— Меньше трети, — глянул Максим на директора.
— Я повара того… побаиваюсь, — признался вдруг директор. — Может вы его…
153
Военную лошадь прибило осколком, солдаты распиливали ее на фрагменты под приглядом коренастого старшины. Ленинградцы молчаливо стояли кругом, внимательно наблюдали.
— Братцы… — говорил старшина. — Эти, то есть, сестрицы… Земляки! Не могу поделиться, у меня свое начальство, самому голову оторвут!
И выразительно показал, как оторвут.
— Ничего, ничего, — отвечали ленинградцы. — Мы потом снега наберем, растопим. Вы пилите!
Чижик тоже стояла, ждала чего-то. Ей и снега не во что было набрать, да и не смогла бы: распихали бы земляки.
Старшина как-то ее в группе ожидающих выделил почему-то. Поискал в отпиленном, вытащил вподноготную отпиленное от ноги копыто. Протянул:
— Копыто! Девке вот…
Чижик схватила копыто, позабыв от радости поблагодарить, понеслась домой порадовать тетю.
— Вари, ворона! — крикнула та.
Чижик кое-как счистила с копыта шерсть, долго старалась вытащить гвозди, чтобы подкову отъединить: тщетно.
— Вари с подковой! — не стерпела тетя. — Смерти моей хочешь?
Было еще полгорсти пшена, сварила даже целую из копыта похлебку. Вкус отдавал железом, но это не было противно, тем более в железе, по химии, целая кладовая полезных веществ.
154
— Хуже всего, когда ешь, доча.
— Как так, мамушка?
— Так пока не ешь — ждешь, надеешься. А ждешь — кажется, будто наешься, будто вкусно будет! А когда ешь — так и не вкусно. Ешь и видишь, что мало, что не наешься! Видишь, что кончится сейчас еда-то… Не с закрытыми же глазами есть… Пло-охо!
155
— А ведь разбомбили сегодня Институт радия, сифилис вам в жало! Разбомбили, так — нет? Там кондратий в воздухе — на два квартала!
— Михал Михалыч, но бутылка-то… до Гитлера не доплыла. Ее же рыбак-алкоголик здесь выловил! Если и по сигналу шпионскому бомбили, то не по этому! Письмо-то перехватили!
— Скажи еще, доблестно, сука, перехватили! Ну согласен, не дошло… Значит, был другой сигнал! Паскудину поймать и вывернуть в четыре дня! Джокер, сука! Ты проверь, кто знать мог про радий. Масквичок, сука, наш мог знать… Ну! Нет, вряд ли, конечно… Но крючком надо его пошевелить, надо… Как думаешь, Арбузявченко?
Арбузов икнул.
— Масквичок, чую, мутнененький, — мрачно повторил Рацкевич. — Авто редко берет, все, сука, пешком. А ты, слышь… это того…
— Павел Зиновьев, товарищ генерал!
— Не знаю, что ли, урод? За кого меня держишь? Ты пишущие машины проверь. Чтоб ни одна не отлупла!
156
Был даже проэкт просверлить отверстие в стене, чтобы ночами можно было переговариваться. Это начиналась такая эра в их отношениях, что дня уже не хватало. Утопический, конечно, проэкт, как полметровую стену просверлишь? — никак.
Теперь снилось, что Арька прокрался из плена в опечатанную комнату и сверлит оттуда к Вареньке, чтобы никто чужой про его проникновение не узнал. Варенька уже поняла, что это он сверлит, а тут бздынь бомба, и ту часть дома, где Арька, скосило. Так часто бывает: идешь, видишь разбомбленное, стена срезана и кусок комнаты, кровать та же над бездной разверстой висит.
Сейчас Варенька осталась над бездной, а Арька в нее — ухнул.
Проснувшись, поймала, что обшаривает языком десны, и вспомнила, что не первый день, только не обращала. Ой-ой! Пухлые, осклизлые. Плохо! И ни одного витамина. А что же у мамы? Сегодня же обменять что-нибудь на витамин!
Вчера кончились запасы, все-все-все. То есть они, по существу, давно кончились, но мало-мало еще оставалось, последние пакеты риса-муки, сколько-то кубиков сахара и даже одна ветхозаветная банка сгущенки дожила до прошлой недели. А теперь и вовсе все. Только по выдачам. И вещей немножко: сервиз там, еще что. Патрикеевна сговорилась супницу на столярный клей плюс лавровый лист. Патрикеевна удобная, помогает в обмене, правда вынимает свой процент, но изначально меняет выгодно, так что так на так и выходит, зато самим не бегать менять. Но нужна какая-то совсем неожиданная помощь, а откуда она может взяться — Варенька и приложить не могла.
А мамушка была совершенно, совершенно спокойна. Морщилась на корку, жаренную на олифе, на соевую колбасу. Верила, что еще может быть вкусно.
157
Повар, вообще, существом был весьма противным. Крупный, лысый, с маленькими наглыми глазками, похожий на крысячего хомяка.
Как он зашел, директор прям съежился.
— И чо такого? — не смутился повар, когда Максим предъявил ему результаты выпаривания.
— Что значит «чо такого»? Существует договоренность, что в спецфонд от общего фонда продуктов отъединяется 10 процентов. 10! А не 70.
Спецфондом именовались… ну вот именно что отъединенные продукты, из этого фонда с кухни ежедневно поступал пакет Максиму (1/2 кг хлеба, 1/2 кг мяса ну и все остальное в пропорции), директору и прочим представителям администрации, в меньших дозах. Ну и кухонные со «спецфонда» кормились.