Былые

Комптон со своей бандой вошел на рынки с юга, прошел Олдгейт, пересек заполоненные улицы до самого Уайтчепела. На его лице все еще светился синяк, а один зуб пошатывался и скрипел, если дотронуться, после встречи с Хеджесом. Безобразие, думал он. Врачам, образованным людям, негоже так себя вести. После моментальной реакции Хеджеса на вопросы военная полиция арестовала Комптона вместе с помощниками и допрашивала три дня кряду. Но у них на него ничего не было, так что пришлось отпустить с предупреждением впредь поостеречься заходить на военную собственность. В дальнейшем придется быть аккуратнее с расспросами. И здесь, среди бедного отребья из гетто, на рынке, он будет мягко, хитроумно выпытывать о своем друге, недавно прибывшем из фатерлянда. Эту шантрапу нетрудно обмануть и загнать в угол — многие здесь даже толком по-английски не говорят. На короткой дороге между двумя рынками ему казалось, что его вопросы о гейдельбергских академиках походя падали на глухие и ничего не подозревающие уши. Казалось, что незаметные крючки насчет беглецов из Бедлама не находят улова. Цепляют невинных и пожимающих плечами лотошников, которые слыхом не слыхивали ни о чем подобном. Роковая ошибка. Все уже были готовы, и его вопросы и личина посыпались перед ним, словно домино, за пятьдесят минут до его неуклюжей поступи. Банда Солли уже поджидала в конце рынка, где торговцы иссякали до растрепанных стариков, распродававших объедки нищеты. С любовью разложенные на отрезках ковров, шарфах или кухонных тряпках. Все ценные сокровища: старые челюсти, огарки свечей, гнутые вилки, самые чумазые и зассанные остатки остатков. Идеальное место для того, чтобы Комптон задал свой последний вопрос. Старики со своим больным пометом выстроились напротив старой бани и Рептонского боксерского клуба для мальчиков. Обнимали сами себя на морозной погоде, у многих с красных заложенных носов капала жидкость, грозя отрастить сосульки. Немногие стояли с кружками горячего рутбира, дымящими из сложенных перчаток в исхудалые лица. Солли и его проворная банда ждали через дорогу, рассыпавшись так, чтобы казаться незнакомыми друг с другом.
  
Комптон закинул десятки мелких сетей, но в них так ничего и не попалось. Пришлось приобрести пару пустяков, чтобы не нарушить свой искусный маскарад, а также подчиняясь озорному надувательству некоторых умелых торгашей, видевших его за милю и отмечавших его путь насмешками. Он накупил, а его люди теперь тащили следующее: абажур (рваный); массу разнообразных бытовых дезодорантов — тех, у которых надо вытягивать зеленый фитилек; полотняную спецовку; и африканское божество (что поразительно, однажды служившее ценнейшим предметом поклонения у Истинных Людей). Помощники шли позади него, стараясь выглядеть одновременно невидимыми и угрожающими с полными руками нелепого хлама. На последней улице за ними выросли трое из хевры раввина Солли. Их-то было не назвать нелепыми: молодые, поджарые, как волки, и довольные, что их снарядили и изготовили для потасовки. На своем недавнем подковерном опросе Комптон даже сказал слово «еврей». Ну и умница!
Солли встал позади него.
— Вы, случаем, не про старого жидовского фрица с вот такой шевелюрой, мистер? — произнес он с отличной комедийной подачей. Комптон обернулся и уперся в ухмыляющегося уличного отброса вполовину ниже его ростом.
— Именно, — сказал он. — Из недавно прибывших. — Из фрицлянда, — договорил Солли.
— Хм! Э-э, да.
— Так он вон там, дрыхнет на задах.
Комптона переполнила радость — нашел, а эти дурни рады его сдать с потрохами. Все вместе с широкими улыбками перешли узкую дорогу и нырнули в черный ход огромного высокого склада, стоявшего вдоль боксерского клуба. Там они шагали в тесном уродливом лабиринте ворсистых ковров и одеял, выцветших и стоптанных временем. Добрались в дальний угол, где здание съеживалось до комнаты с некогда белым кафелем и закрытыми воротами на внешний двор. Не говоря ни слова, все встали и стали ждать. Люди Комптона смекнули первыми; начали складывать свое барахло. Ленни, самый крупный, быстро придвинулся к Комптону, а тот спросил: «Ну и где он?» — глядя прямо в ухмыляющееся лицо Солли. Ленни навис над раввином, готовый выбить улыбку из наглого недоростка.
Бритва в секунду оказалась у его лица, а затем упала обратно к оцепеневшему боку Солли. Одно-единственное движение. Просто, как чихнуть или прихлопнуть муху. Действие — и снова неподвижность. Целую вечность ничего не происходило. Потом лицо Ленни треснуло. Солли рассмеялся, и его хевра вышла из теней и рвала бока бегущей банды Комптона, пока те панически метались по лабиринту из затхлых ковров в отчаянных поисках двери и спасения.
Комптон остолбенело уставился на задыхающегося Ленни, стоявшего с половиной лица в руке, а потом пустившегося бежать в ручьях слез и крови.
— У меня сообщение для тебя и твоих приятелей во фрицлянде.
Комптон поднял взгляд.
— У них там нынче вроде как новый крест?
Комптон пытался понять.
— Вот так выглядит, верно? — сказал Солли, и в воздухе промелькнули его твердая рука и парикмахерская бритва и вырезали на лице Комптона солнечное колесо раньше, чем у того успели отреагировать руки.
Его и еще одного, не успевшего выбраться, выволокли наружу и пнули к старикам, сгребавшим свои фальшивые зубы, битые чашки, рваные открытки и прочие бесценные пожитки, потому что рынок закрывался, а пабы открывались.
Комптон упал между ними, кровь брызнула на чайную скатерть, которую иссушенный старикашка изящно складывал огрубевшими руками, дрожащими после шести часов безблагодарного стояния на морозе. С его красного обледеневшего носа болталась длинная сосулька соплей, словно маятник из мозговой жидкости. Старик отшатнулся, утер нос волосатой тыльной стороной ладони и пнул открытую рану на лице Комптона с такой силой, какую только позволяли хрупкие кости.
— Козел, — сплюнул он и бережно вернул свое сокровище.
Теперь Комптон уползал на четвереньках. Солли встал над ним и сунул в руку старика пару монет, на что тот подмигнул и споро растворился в тепле ближайшего паба.
О Комптоне больше никогда не слышали, а разъяренный Химмельструп так и не получил его последнюю депешу.
Ничего этого Гектор не знал, сидя в своем чердаке высоко над суетливой торговлей, что волновалась и процветала на улицах несколько часов назад. Он вернулся после глубокого сна без снов в ядре сумасшедшего дома. Там был Николас, неподвижный и улыбчивый, сидел в ногах кровати, когда Гектор проснулся. Сопроводил из странной безопасности своей комнаты по большой больнице, украшенной венками и гирляндами из разноцветной бумаги, какие пациенты с любовью вырезали несколько недель назад. По пути они миновали рождественскую елку, искрившуюся от новых и весьма сомнительных электрических свечей. Снег снаружи прекратился, слабое солнце настойчиво примешивало краску к проходящему дню. «Кромвель» прибыл к причалу в два. Николас и сын Моисея аккуратно помогли Гектору перебраться на борт.
— Твои первые два задания выполнены блестяще, — произнес Николас, пока старика, ухватившегося за поручень обеими руками, качало на палубе. Гектор совершенно забыл о ночи в бывшем саду Блейка. Он уже хотел что-то ответить — или так казалось, — но это осталось неведомым. Рот и голосовые связки ждали, когда смогут подхватить слова, но, пока катер выходил на густую воду, так ничего и не послышалось. Николас помахал вслед крошечной фигурке, уходящей к башне Святого Стефана и Вестминстерскому мосту, который умудрился удержать остатки низкого света, придавшие ему достаточно сияния, чтобы выдавить хотя бы шепоток от великолепного Лондона, описанного поэтом.
  
— Господи, кажется, будто уснули сами дома, — тихо сказал Николас.
Гектор расслышал его — расслышал поверх шума двигателя — и отвернулся взглянуть на мост. Слабое свечение наполнило его неожиданной радостью. Он обернулся помахать Николасу в знак благодарности — или дружбы, или связи, — но того уже не было. Старик улыбнулся и схватился за борт уже иначе. Он знал, что Николас вернулся помогать и поддержать пациентов на их празднестве, а позже отправится в мятую постель слушать голоса по радио.