Былые
Тем же вечером Сирене пришло письмо.
Дражайшая моя подруга, прошу тебя прийти.
У меня родилась красавица дочь. Мы обе в полном здравии, и я мечтаю, чтобы ты познакомилась с ней и снова была рядом со мной.
Прошу, приди, и приди одна — это время для женщин.
Какое-то время Сирена стояла с письмом в руке. До сих пор некоторые буквы не сразу давались ее пониманию. Она научилась читать и писать по обычаю зрячих, но втайне скучала по диктовке и тщательному чтению секретаря и служанок. Интимное молчание сложенной бумаги не дарило той же радости. Она перечитала, в этот раз повторяя губами каждое слово. Затем уронила письмо на пол и поспешила за шляпой, пальто и перчатками, не прекращая бешено звать шофера. Вбежала в библиотеку, где читал Измаил.
— Я отправляюсь к Гертруде. Вернусь позже.
— Хорошо, — ответил он, забавляясь ее хлопотами.
Измаил остался в библиотеке, которая превращалась в его логово. Здесь он мог продолжать свое обучение. Его удивило, сколько томов касалось происхождения и таксономии сказочных видов и мифических существ. Как было бы иронично, если бы объяснение его существования скрывалось где-то в десятках тысяч страниц. Библиотека в принципе была идеальна для того, чтобы что-нибудь в ней прятать, поскольку никто ей толком не пользовался, а слуги ленились чистить пыль на полках выше своей досягаемости.
Пока машину готовили, Сирена нашла Гуипу и попросила быстро отобрать и срезать в саду несколько цветов. «Наилучших», — сказала она.
Он поплелся к задней двери с секатором, тихо цокая языком.
Этим вечером дворецкий казался медлительным сверх обычного. Она дожидалась в прихожей, шагая взад-вперед и теребя шелковые перчатки.
Наконец прибыли и цветы, и поблескивающий сиреневый лимузин «фаэтон», и она понеслась по городу.
На входной двери у Гертруды ее встретил новый замок. Такой, который открывался удаленно изнутри. Сирена затрезвонила, воображая угрюмого Муттера в противоположном углу дома, с еще более медлительной реакцией, чем у ее тяжелых на подъем слуг. Когда же щеколда щелкнула и дверь приоткрылась внутрь на несколько дюймов, она изумленно подскочила. Подобная призрачная механика была за гранью ее ожиданий. Она робко вошла и прикрыла дверь за собою.
— Гертруда, — позвала она.
— Да, сюда, поднимайся.
Сирена позабыла о жуткой двери и взлетела по лестнице, скача через ступеньку и выронив на ходу одну из перчаток. Они встретились на верхней площадке и с силой заключили друг друга в объятья. Затем расступились, держась за руки, чтобы взглянуть друг на друга. Гертруда так и лучилась. Устала и смягчилась, но все же лучилась всей понежневшей душой.
— Войди, познакомься, — сказала она. И рука об руку они вошли в ясли, теперь примыкавшие к новой спальне Гертруды и гостиной.
Гертруда подняла дочь из колыбели. Ребенок сонно повернулся в руках. Сирену удивило и до странного ранило соседство двух взаимопротиворечащих ощущений. Ее подруга вместе с ребенком была наистраннейшей из картин — и в то же время умопомрачительно естественной. Сирена почувствовала к ним обоим великую любовь и одновременно горькое разочарование в собственном одиночестве. Гертруда же ничего не замечала, была слишком занята маленькой энергичной жизнью, что так напористо нуждалась в ней.
— Хочешь подержать? — спросила она, не отрывая глаз от просыпающегося комочка. Затем, не дожидаясь ответа остолбеневшей подруги, перешагнула расстояние между ними и прижала дитя к груди Сирены. Ее руки уже машинально ждали там, взяли маленький вес вытягивающегося существования. Тепло от свертка пронизало ее, а решительность разминающихся, толкающихся движений — устрашила. Устрашила мощью заключенных в свертке сил, устрашила гигантским, безжалостным требованием о заботе. В миг паники Сирена вскинула глаза к глазам подруги.
— Все в порядке, присядь с ней, — сказала Гертруда ласково.
Теперь ребенок пробудился до конца. Сирена села в мягкое кресло рядом с колыбелью и попыталась изобразить нервную улыбку. Ребенок заглянул ей в лицо и увидел другую. Не те пятна размытых черт. Совсем иной аромат, и не было мягкости в касании, не было притяжения у этого нового тела. Дитя уставилось пристальней, а Сирена уставилась в ответ в поисках черт и норова Измаила на скомканной мордашке. Мать почувствовала плач раньше, чем его испустили, и неуловимо двинулась к нему на перехват.
Сирена, в жизни не державшая ребенка, не предвидела ничего, пока личико не сморщилось, не раскрылось и не завопило на нее. Она чуть не уронила младенца, но Гертруда уже была рядом. Вес переместился в ее руки. Плач унялся.
— Она просто хочет к маме, — сказала она.
Сирена чувствовала облегчение и утрату. Руки так и застыли в пустой хватке.
— Один момент, прошу меня простить. Мы все еще можем говорить, но я должна уделить ей внимание.
Гертруда перешла за небольшую китайскую ширму и села, чтобы накормить ребенка.
Сперва из-за ширмы слышалось только, как ребенок льнул и сосал. Проснулся бес извращения, и мысли Сирены скакнули к началу этого дня, когда Измаил сосал и ласкал ее грудь. Тогда ей вспоминался первый раз, когда он это делал — во время карнавала, с длинной усатой маской и ненасытным аппетитом. Вероятно, в ту же ночь, когда Гертруду оплодотворил он или другой гуляка в иной личине.
Сегодня же утром он вел себя суровей, скорее кусал, чем сосал ее желание. Она пользовалась воспоминанием, чтобы смягчить и возбудить разницу.
— Как вы оба поживаете? — спросила Гертруда удивительно далеким голосом за растянутым шелком. На миг показалось, что это прямой вопрос об эротических сравнениях Сирены; затем она узнала вежливое безразличие.
— А, хорошо, очень хорошо, — ответила отсутствующе, вынимая вспомнившийся сосок из дважды вспомнившегося рта.
— Как Измаил?
— Кажется, счастлив и доволен, много читает и совсем недавно проявил интерес к саду, — на самом деле ей не хотелось говорить или даже думать о нем в такой близости к ребенку. Она понимала, что ее острый разум затупился всего лишь из-за эмоционального страха. Разве может младенец что-то понять? Но инстинкт возобладал, и чувствовалось, что основан он на желании защитить. Кого и от кого — уже более тревожный и нерешенный вопрос. Тогда она сменила направление и перехватила удила беседы.
— К тебе не обращался Антон Флейшер из гильдии?
— Нет, — ответила Гертруда без интереса.
— Он приходил ко мне. Спрашивал о Хоффмане.
Никакой перемены в звуках, но Сирена знала, что ее подруга за ширмой тотчас села навытяжку.
— Я его отослала прочь.
Молчание перешло в тишину.
— Он пытается найти лимбоя, чтобы поставить город на ноги.
Тихое шуршание и слабый лепет ребенка.
— Ко мне же приходил только потому, что я упомянута в дневнике или журнале доктора. Думаю, теперь вопрос улажен.
Гертруда медленно вышла из-за ширмы, очень плотно прижав к себе дитя. Лицо болезненно побледнело, спал румянец, так красивший ее в начале встречи.
— Как думаешь, в этом дневнике есть и мое имя? Он придет допрашивать и меня?
Сирена увидела страх, испортивший радость подруги, и почувствовала укол совести из-за своего мотива поднять такую тему.
— О тебе он не упоминал, дорогая моя. Спрашиваю я только на случай, если он ведет отдельное расследование. Уверена, будь это так, ты бы уже о нем услышала.
— Но случай с той гадкой тварью… — их глаза встретились, и на миг в комнате с ними вновь встал Любовничек — карликовый желтокожий выходец из антропофагов, питавшихся человеческой плотью, которого Хоффман и Маклиш поймали, спутав с Измаилом. Гертруда прижала ребенка еще крепче.
— Если ты о Хоффмане, то он был снобом. Думаю, с тем дельцем его связывает только его имя, — ответила Сирена горько, но с надеждой на чувство юмора подруги. — Не выпить ли нам чаю? — вдруг бодро предложила она.