Другой путь. Трилогия (СИ)

В общем, сороковая годовщина Победы выдалась для нас с Захаром безрадостной.
Было очень обидно слышать о "незначительной роли" своих погибших дедов, но спорить об этом со стопроцентным американцем, пусть и активным коммунистом в недавнем прошлом – было втройне глупо и бестолково.
Но этот день очень ярко мне показал, что "советская пропаганда", которой нас так пугали в политических программах местного телевидения – ничто по сравнению с силой воздействия "американской пропаганды". Поистине, прав был Геббельс, когда говорил о том, что для того, чтобы люди поверили в ложь, она должна быть чудовищной.
Советская пропаганда вместе с лозунгами и "цитатами из классиков марксизмаленинизма" была всетаки какойто безыдейной – без огонька, по разнарядке, потому что так нужно. Американский пропагандист получал за свои бредни оплату настоящими долларами по самой высокой ставке и поэтому из кожи вон лез, чтобы представить и доказать ту точку зрения, которая его кормит – какими бы противоречиями с реальностью она не была наполнена.
И я подумал, что к той программе, что мы станем воплощать в отношении России, непременно нужно добавить мощное информационное давление на умы всего мира о том, какая это перспективная страна. И не скупиться при этом ни на какие расходы. Нужно, чтобы такое писала "Таймс" – значит, нужно купить "Таймс" и пусть пишут так как умеют: умно, аргументированно, увлекательно, но только то, что скажем им мы, а не нынешние "хозяева мира". Я сделаю так, что американская пресса – самая крикливая и авторитетная – утопит весь мир в любви к России.
Я переставал быть тем русским, который более всего на свете ценит справедливость и голосит о двуличии, масках и прочей чешуе. Если двуличие приблизит меня к цели – я буду не только двуличным, я вообще забуду о любой справедливости, исключу это слово из своего словаря. Мы здесь не в Олимпийские игры играем и цена победы – не медаль из золота и "вечная" запись в анналах.
Я еще больше утвердился в этой мысли, когда случайно заговорил с Чарли о непонятном поведении одной местной металлургической компании, использовавшей всю полученную за год прибыль для выкупа своих акций, находящихся на руках у мелких акционеров. После этого котировки их бумаг довольно ощутимо поднялись.
Я спросил у Рассела, почему так происходит и он мне ответил:
– Сардж, – сказал он. – Ты же дипломированный специалист. Ну неужели непонятно, что таким образом корпорации искусственно завышают прибыль в пересчете на одну акцию? А чем выше прибыльность бумаги – тем она привлекательнее!
Я потребовал разъяснений.
– Да просто все, как колумбово яйцо, – усмехнулся мой "технический консультант". – Вот представь, что из года в год прибыльность компании составляет один миллион долларов. И при этом в обороте находится один миллион акций. Значит, прибыль составит один доллар на одну акцию. Как поднять привлекательность компании для инвесторов? Взять кредит, развернуть новые цеха? Это долго и не очень надежно – мало ли как изменится конъюнктура рынка через тричетыре года, когда цех заработает на полную мощность? Да еще и кредит отдавать нужно будет несколько лет – не до прибылей. Результаты для акционеров нужны сегодня! Иначе часть из них избавится от не очень доходных активов. Так?
– Наверное, так, – согласился я. – И что дальше?
– А дальше просто. Мы протаскиваем на общем собрании акционеров решение о том, что дивиденды платить в этом году не будем – его примут, и чуть позже я объясню почему – и пускаем всю прибыль на выкуп своих акций на рынке. Допустим, цена на них была десять баксов за бумагу. Мало того, что цена сразу подскочит – потому что на бумагу появился спрос, так еще после выкупа ста тысяч бумаг на рынке останется девятьсот тысяч акций. И значит, в следующем году на одну акцию при той же абсолютной прибыли в миллион придется уже не один доллар, а один доллар и одиннадцать центов. То есть, прибыль на акцию вырастет на одиннадцать процентов. Сторонний инвестор открывает статистику по компании и видит – прибыль идет, дивидендные выплаты растут, все вери гуд! Он берет свои пятьсот баксов и покупает на них бумаги этой компании – и курс снова лезет вверх. Все довольны: капитализация компании выросла, потому что котировки бумаг поднялись, дивидендные выплаты увеличились, руководство компании покупает новый "Кадиллак" и выписывает себе премиальный бонус в размере ста тысяч долларов.
 
– Ловко, – похвалил я неназванных американских топменеджеров. – Не нужно бороться за производительность труда, рынки сбыта, качество продукции. Сплошные прибыли. А через пару лет мы проводим дополнительную эмиссию акций и доверчивые инвесторы спешат раскупить бумаги доходной компании. Между тем, прибыль ее, что год назад, что пять, составляет один миллион долларов.
– Ты все верно понял, Сардж! – похлопал меня по плечу Чарли Рассел. – Это и называется бизнес. Но нужно понимать, что очень часто этот фокус проворачивать не стоит, потому что тебе перестанут верить. Раз в восемьдесять лет – отличный показатель для обратного выкупа!
– И много такого предлагает американский способ ведения бизнеса?
– За две сотни лет люди придумали всякое, Сардж. Вот тебе еще хороший пример. Мы с тобой выпускаем утюги. Ты – утюги "Сардж", а я утюги "Рассел". Мы конкуренты. Доходность в десять процентов годовых – хорошая?
– Отличная, – согласился я.
– Ну вот пусть у нас с тобой она такая и будет. И мы с тобой думаем постоянно, как нам увеличить нашу долю на рынке. Мы берем кредиты в банках для увеличения производства утюгов. Ты взял миллион и я взял миллион. Под пять процентов годовых. Но ты стал возводить новую фабрику с тем, чтобы через пять лет удвоить производство утюгов. Ты строишь цех, платишь банку причитающиеся ему проценты, возвращаешь кредит – все это растягивается на десять лет. А я несу свои деньги на фондовый рынок, где средняя доходность за последние лет десять – в районе восемнадцати процентов годовых. И через пять лет имею столько же денег, сколько занимал у банка, при выплаченном кредите. К тому времени у тебя перед банком остался долг в полмиллиона, и я иду в банк и выкупаю твой долг. И, разумеется, сразу выставляю его тебе к погашению. Ты расплатиться не можешь, и я устанавливаю контроль над твоей компанией, которая теперь будет выпускать утюги "Рассел". Итого в итоге – ты нищий, а у меня удвоение производства, строится еще один цех и весь рынок подо мной.
– А что ему мешает сделать так же? – влез в разговор Захар, до этого увлеченно листавший "НьюЙоркер".
– Вы очень умные парни! – похвалил нас Чарли. – Ничто не мешает. Именно так все и делают – тащут свои деньги на чертов рынок, покупают, покупают, покупают все подряд! Обеспечивая своими покупками доходность в восемнадцать процентов ежегодно! В итоге все деньги из реального сектора – на фондовом рынке, все наши компании, выпускающие проволочные вешалки, перекупленные друг у друга, стоят, как космическая программа NASA, мы по уши в кредитах, но нам это безразлично – потому что имеющиеся активы постоянно растут в цене.
– Но так не может продолжаться бесконечно? – недоумевал Захар.
– Почему это? Просто время от времени нужно выпускать пар, избавляясь от самых слабых и списывая на них убытки. И для этого и происходят кризисы. Но все, конечно, несколько сложнее, чем я вам тут понарассказывал. Хотя суть такая. Как говорится, в основе любого крупного состояния лежит чейто труп. Читайте книжки, парни.
Он уехал, и, глядя вслед его пылящему по проселку "Доджу", Захар рассказал мне анекдот о Василии Ивановиче Чапаеве, севшем играть в "БлэкДжек" с английскими джентельменами и узнавшем, что они верят друг другу на слово.
А я подумал о том, что мы с Захаром, несмотря на месяцы, проведенные в "пионерском лагере" в Подмосковье, так ничего и не узнали о жизни в Америке.