Блеф (ЛП)

Затем был бюст жеребца, который я делал для галереи. Я старался уйти на лето с хорошим запасом картин, чтобы не ломать голову над пополнением запасов.
А потом третий холст. Картина постепенно обретала форму.
Работа, которая отличалась от всего, что я делал за последние годы.
Работа, которая напугала меня до смерти.
Лавандовые мазки, которые я нанес два дня назад, высохли, поэтому я убрал ее со стола и прислонил лицом к стене.
  
Сегодня был не тот день, чтобы увлеченно работать над проектом. Что мне действительно было нужно, так это деньги, поэтому я взял заказной пейзаж и установил его. Затем я подошел к полкам, где хранил все для работы с маслом.
Я взял жженую умбру и мармелад. Они придадут деревьям рубиново-красный оттенок. Я все еще не решил, какого именно цвета сделать реку. Может быть, черного с золотистой рябью. Нравилось это этой даме или нет, но в воде должен был быть оттенок синего. Он должен был быть. Он будет едва заметным и чрезвычайно темным, но несколько подводных оттенков синего цвета придадут баланс.
Приготовив все необходимое, я взял кисть с тонким наконечником и принялся за работу, расставляя точки и растушевывая растушевку. Это была работа без спешки. Именно это я больше всего любил в живописи. Каждый мазок был продуманным. Каждая потраченная минута была заслужена. Здесь не было коротких путей. Как человек, который когда-то верил в короткие пути и однажды был жестоко наказан за это, я избегал их любой ценой.
Кто-то может назвать наш брак с Эверли коротким путем.
Возможно, они будут правы. Но, учитывая, что это было двухлетнее обязательство — брак, — ничто в этом не казалось быстрым и легким решением.
Брак. То, чего я поклялся никогда больше не делать.
Но я хотел Саванну настолько, чтобы нарушить старую клятву в обмен на новую. Я хотел свою дочь. И на этот раз я надеялся, что короткий путь не испортит мне жизнь.
За работой проходили часы, и напряжение спало. Живопись была моим спасением. Когда я был здесь с кистью в руке, внешний мир казался размытым пятном. Все, что имело значение, — это я, моя кисть и наблюдение за тем, как мой мысленный образ оживает на холсте.
Когда в дверь постучали, я вздрогнул от темноты, проникающей через окна. В последний раз, когда я смотрел на улицу, было солнце. Но пока я рисовал реку, наступил вечер.
Эверли повернула ручку и заглянула внутрь.
— Ты жив?
— Да. — Я махнул ей рукой, чтобы она зашла внутрь, спасаясь от холода. — Прости. Я теряю счет времени, когда нахожусь здесь.
— Нет проблем. Извини, что беспокою тебя. Просто решила узнать, не хочешь ли поужинать.
В животе у меня заурчало.
Она улыбнулась.
— Я расцениваю это как «да».
Я подошел к столу и проверил время на своем телефоне. Было чуть больше шести, но в это время года дни короткие. Летом, когда темнело только после девяти, я рисовал до полуночи.
— Что бы ты хотела съесть?
Эверли пожала плечами и подошла к мольберту.
— Это так хорошо.
— Хорошо.
— Тебе не нравятся, когда хорошо отзываются о твоих работах? Или ты никогда не бываешь доволен конечным результатом?
— И то, и другое.
Она улыбнулась мне через плечо.
— Я всегда могу рассчитывать на твою прямоту.
— Всегда. — Я не собирался лгать ей. Особенно учитывая то, что нас ждало впереди. Она заслуживала честности, какой бы суровой она ни была.
Я подошел ближе, чтобы взглянуть на рисунок. Сегодня я значительно продвинулся вперед. Завтра, после того как высохнут темные краски, можно будет сделать несколько штрихов, и все будет готово.
— Это работа на заказ. Женщина попросила пейзаж без синего.
Эверли наморщила лоб.
— Что она имеет против синего?
— Я тоже задавался этим вопросом. Это была настоящая заноза в заднице. Я должен был сказать ей «нет». — Границы в искусстве выводили меня из себя. Их и в реальной жизни было предостаточно.
— Считай, что это проверка твоего мастерства. Даже с ограничениями, это потрясающе.
Я изучал профиль Эв, пока она продолжала изучать картину. Она была права. Получилось хорошо. Но, как она и предполагала, я не любил комплименты. Я был чертовски уверен, что они мне не нужны. Хотя со стороны Эверли такая оценка была… приятной. Это не было лестью ради лести.
— Чем ты занималась? — спросил я, облокачиваясь на рабочий стол.
— Я потратила впустую большую часть дня. — Она выпрямилась и прошлась по комнате, разглядывая пустые холсты и капли краски. — Я убиралась то тут, то там. Затем прибралась в кабинете. Надеюсь, ты не возражаешь, что я заняла пару полок.
— Как я уже сказал, делай, что хочешь. Теперь это твой дом.
Она подошла к полкам за моей спиной, открывая и закрывая один из ящиков с маслами.
— Прежде чем приехать сюда, я начала искать работу. С тех пор как переехала сюда, я почти истратила свои сбережения. В Каламити не так много свободных мест, так что, я думаю, какое-то время это будет продуктовый магазин. Но это зарплата, так что я могу внести свой вклад и здесь.
Я отмахнулся от нее.
— Не нужно.
— Нет, нет. Я бы хотела внести свой вклад. Я настаиваю.
— Хорошо. Тогда внеси свой вклад в галерею. Мне бы не помешала помощь в офисе. — Поступления сами себя не могли упорядочить, и я не собирался заниматься этим в ближайшее время.
Она постучала пальцем по подбородку.
— Ты думаешь, это разумно? Работать вместе?
— Это поможет показать, что мы настроены серьезно. Чем больше людей увидят нас вместе, тем лучше.
Она кивнула.
— Это правда.
— Я знаю, каково это — искать работу в Каламити. Это отстой. Не так уж много достойных вакансий открывается, особенно зимой. Летом все по-другому, когда туризм привлекает больше туристов. А пока ты можешь работать в офисе. Я ненавижу бухгалтерское дерьмо.
— Это не самое любимое занятие в мире, но мои родители бухгалтеры, так что… — Она поморщилась. — А как же Кэти? Разве она не официальный менеджер? Как она отнесется к тому, что твоя новая жена вторгается в ее личное пространство?
— Ей будет все равно.
Эверли что-то проворчала.
— Если ты так говоришь.
— Ей будет все равно. — Кэти, может, и разозлилась, что я не рассказал ей об Эверли, но она ненавидела бухгалтерию так же сильно, как и я. Если у Эверли был хоть какой-то опыт, она бы избавила нас всех от головной боли.
Я взял со стола тряпку и стер ею несколько разводов со своих рук. После долгого дня работы кисточкой на них всегда оставался беспорядок.
— У тебя краска на щеке. — Эверли дотронулась до пятна, а когда убрала руку, на кончике ее пальца осталось пятнышко зеленого цвета.
Я схватил ее за запястье и провел большим пальцем по краске, чтобы размазать ее по коже. У Эверли была идеальная кожа. Гладкая. Безупречная. На вкус она была как мед. Я провел пальцами по ее предплечью, оставляя едва заметные черные линии.
Палитра, которой я пользовался, лежала между нами. Свободной рукой я обмакнул палец в красный цвет.
— Что ты делаешь? — прошептала Эв.
Я поднес палец к ее лицу, слегка размазав краску на скуле.
— У тебя идеальная кожа. Я хочу посмотреть, что было бы, если бы я…
Слова вылетели у меня из головы, когда я вернулся к палитре, чтобы добавить капельку оранжевого цвета. И пройтись по изгибу ее подбородка.
Черт, она была прекрасна. Теплые тона краски сочетались с карамельными и коричными искорками в ее глазах. С шоколадным оттенком ее волос. Эверли была настоящим произведением искусства.
— Однажды, когда ты будешь обнаженной, я отмечу каждый изгиб твоей фигуры. Подчеркну каждую линию. Затем я погружусь в твою тугую киску и буду трахать тебя всю ночь напролет.
У нее перехватило дыхание.
Я снова погрузился в палитру, не заботясь о том, какой цвет найдут мои пальцы. Затем я провел кончиками пальцев по ее шее, оставляя три полосы, каждая разного оттенка, когда она закрыла глаза и склонила голову набок.