Юность подарит первые шрамы
Эл ничего не ответила, лишь обняла Диану в ответ. Она была не меньше остальных шокирована столь странным проявлением к ней чувств Дианы, и впоследствии ей удалось бы обрадоваться этому, если бы не мощное чувство вины, которое доминировало, изводило ее с той самой секунды, когда сердце Джел перестало биться. Элеттра считала себя виновной в том, что произошло с Джелвирой. Она довела ее…
Диана отпрянула от Элеттры и убежала прочь. Никки сначала хотела отправиться за ней, но потом передумала, придя к выводу, что ее присутствие лишь усугубит состояние Дианы. Калли принципиально не обращала ни на кого внимания и с нетерпением ждала, когда же доктора принесут им радостную весть. В итоге только Рэми отважилась пойти за Дианой. Она застала ее на диванчике у ординаторской, рыдающую взахлеб. Рэми добежала до кулера и вскоре вернулась со стаканчиком прохладной воды.
– Держи.
– Боже, не могу остановиться, – с трудом сказала Диана. Помните, после расставания с Джерабом она приказала себе больше никогда не плакать? До сих пор Диана стойко держалась. Но как легкое прикосновение кончика иглы приводит к оглушительному лопанью надутого шара, так и здесь, ситуация с Джелвирой привела к такому взрыву, выплеску всего, что Диана прятала, копила.
– Саша сорвала показ, когда узнала… – сказала Йера.
– Бедная девочка. Так поезжай к ней немедленно, ты же ей гораздо нужнее, чем Джел, – ответил мистер О’Нилл с пренебрежительной усмешкой.
– Марк, ну не начинай!.. Я люблю Джел. И Саша тоже. Просто, наверное, нам надо было как-то иначе это показывать.
– Ты считаешь, что якобы благонамеренная критика, придирки, бесконечные намеки на то, что она какая-то не такая, есть не что иное, как проявление любви?!
– Ах да, надо было у тебя поучиться проявлению любви. Дорогой мой, в то время как я пыталась хоть как-то воспитать нашу дочь, ты сидел у себя в кабинете, погрузившись в свою любимую депрессивную фазу, и не думал ни о чем, кроме своих идиотских книг с затасканными сюжетами и штампованными героями.
Не самое подходящее время выбрали Марк и Йера, чтобы в который раз выяснить, кто из них заслуживает звания «Самый скверный родитель во Вселенной», но я не стану осуждать их за это. Полагаю, в этот момент, когда их дочь находилась между жизнью и смертью, мистер и миссис О’Нилл пытались отвлечься, спастись, если можно так выразиться, привычным, столь полюбившимся им методом.
Рэми удалось успокоить Диану, заговорив с ней на отвлеченную тему. Она спросила, как прошло заседание, какой вопрос был на повестке дня. Диана принялась рассказывать, как Голди и большинство учителей обсуждали и осуждали Элеттру, как намеревались исключить ее и как она высказалась на этот счет.
– Голди в итоге сдалась и поддержала меня.
– А что теперь с тобой будет?
– Меня это волнует в последнюю очередь. Главное, что Элеттра останется в «Греджерс» и я в какой-то мере загладила свою вину перед ней.
– Скажешь об этом Эл?
– Нет… И ты ничего не говори.
– Диана, я всегда знала, что ты не такая… какой тебя считает Эл. Также я чувствовала, что корень зла – это Никки. Надо было усомниться в ее порядочности уже тогда, когда она выдала тебя Элеттре.
– О чем ты?
– Ну, Никки сказала Эл, что ты как-то неудачно пошутила, и это привело к тому, что вся школа потом смеялась над ней из-за ее тремора… Разве это не так?
– Надо было все-таки прикончить тебя!!! – закричала Диана, вернувшись к остальным и вцепившись в обескураженную Никки.
– Диана, ты чего?!
– Эл, это Никки придумала ту самую шутку, – сказала Рэми. – Она подставила Диану! Это из-за Никки ты возненавидела ее.
– Да вы что, с ума сошли? Это было сто лет назад! Мы были детьми! Я… всего лишь сказала, что Элеттра после смерти матери начала пить, иначе почему у нее трясутся руки? Ну что здесь такого? Безобидная шутка! Мы были соплячками, не знали, над чем можно смеяться, а где шутить не стоит.
– Из-за этой «безобидной шутки» я много лет терпела издевательства! – сказала Элеттра. – Все смотрели на мои руки и смеялись!
– Зачем ты это сделала? – обратилась Диана к Никки.
– …После того как Элеттра вступила в конный клуб, вы стали с ней сближаться. Я приревновала… Побоялась, что она займет мое место. Диана, я просто не хотела делить тебя с ней. Вот и все…
– Тварь!!! – иначе Диана никак не могла выразить свое возмущение и объяснить Никки, что эта ее шутка стала зернышком, из которого проросла огромная ненависть, вылившаяся в закоренелую вражду.
– Хватит! – вскричала Калли. – Я проклинаю тот день, когда начала считать вас своими подругами! Неужели вы не понимаете, что Джел пострадала из-за нас?! Она медленно умирала, а мы не обращали на нее внимания, были поглощены своими проблемами и этой гребаной войной! И даже сейчас, когда нам всем следовало бы успокоиться, забыть все прошлые обиды и молиться, чтобы Джел поправилась, вы продолжаете искать правых и виноватых… Ненавижу вас!!!
Никто больше не сказал ни слова. Все понимали, что Калли права, всем стало стыдно… Долгое молчание прервал мистер О’Нилл, появившийся словно из ниоткуда. Оказалось, что его и Йеру вызвали врачи, чтобы поговорить о Джелвире, но за всей этой нервотрепкой и безостановочным выяснением отношений девушки не заметили их отсутствия.
– Врачи провели какие-то тесты… – сказал Марк надорванным голосом, точно до этого он истошно кричал, – …и констатировали смерть головного мозга. Они сказали, что это произошло из-за длительного недостатка кислорода. Все… – Марк смотрел в никуда, стеклянные глаза сверкали из-за слез, челюсти его были сжаты до боли, чтобы вновь не вырвался крик… крик обезумевшей от горя отцовской души.
Диана подошла к Калли, затем Эл и Рэми приблизились к ним, а после и Никки присоединилась – и все они обнялись. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то рыдал в голос, кто-то молча переживал трагедию. Кто-то кого-то ненавидел, кто-то кого-то боялся, уважал, любил, презирал… Но теперь это уже не имело никакого значения. Их разрозненные души навечно объединила невосполнимая потеря.
* * *Лишь потеряв то, что не ценили ранее, мы понимаем, насколько дорого оно нам было. Никки на собственном примере убедилась в истинности этих слов. Перед тем как отправиться на каникулы, Никки решила посетить комнату Браяр и Джел. Она долго сидела на кровати своей бывшей соседки, наслаждаясь ароматом Джел – необыкновенный ансамбль земляничного геля для душа и ноток корицы с ванилью из ее любимого парфюма, – что впитали ее вещи, покоящиеся в комоде. На том же комоде Никки заметила контейнер для еды, взяла его в руки, увидела на крышке стикер с фразой на латинском языке – Vincere aut mori.
– …«Или победить, или умереть», – перевела вслух Никки. – Не оставляй меня, Джел… Пожалуйста, не оставляй меня! – Слезы хлынули бешеным потоком. Те же слова говорила ей Джел, когда Никки переезжала к Эсси Джефферсон. Вспомнив это, Никки поняла, что если бы можно было вернуться на несколько недель назад, она поступила бы иначе…
Повернуть время вспять хотела и Калли. Если бы у нее была такая возможность, она бы с удовольствием вернулась в первый день осеннего семестра и треснула себя по голове, когда говорила маме, что «отсутствие перемен немного угнетает». Буквально за несколько месяцев ее жизнь изменилась настолько, что порой Калли ловила себя на мысли: «А не сон ли все это? Ну не может же все быть ТАК». Накануне Бенни позвонил ей, чтобы поделиться своими переживаниями. Он поведал сестре о подлинной причине его подавленного настроения. Отец одного его приятеля владел риелторской фирмой. Так вот, тот самый приятель сказал Бенни, что, оказывается, Спенсер активно ведет переговоры с его отцом насчет продажи их дома в Бэллфойере. Бенни предположил, что отец таким образом планирует расплатиться с кредиторами, которым он задолжал приличную сумму, чтобы восстановить свой бизнес. Доводы Бенни были подкреплены еще и тем, что Спенсер без возражений уступил сыну, с удивительной быстротой принял решение перевести его в «Блэкстон». Уж если ему теперь не было дела до образования и престижа его наследника, значит, финансовые трудности в их семье стали куда серьезнее. Родных он держал в неведении все это время специально, чтобы не шокировать этой печальной новостью, надеясь постепенно подготовить их к серьезным переменам. Вот почему Бенни злился на отца и заговорил о своем переводе в голхэмскую школу. Он надеялся, что его отчисление из «Вэст Контерлэй» спасет ситуацию, вытащит его семью из бедности.