Варяго-Русский вопрос в историографии

Говоря, что в научном плане немцы сыграли прогрессивную роль (так, они нанесли удар по тезису о мирном и добровольном призвании варягов), Алпатов характеризовал Миллера как «неутомимый труженик», которому были присущи «огромная работоспособность, любовь к факту, к документу, к каждой подробности, стремление к исчерпывающей полноте». А, приведя его слова, что историку следует быть «верным истине, беспристрастным и скромным», «без отечества, без веры, без государя...», предположил, что, «может быть, в такой "сверхобъективности" кроется одна из причин... шумного инцидента», связанного с обсуждением речи Миллера. Вместе с тем им справедливо было сказано, что норманская теория, с которой прочно ассоциируется имя Миллера, «слишком часто заслоняла его несомненно значительный вклад в изучение истории России» и что его научные интересы «простирались на весьма широкий круг проблем». В 1985 г. Л.П. Белковец, также представляя Миллера в качестве «крупного историка» XVIII в., констатировала, что «большинство авторов видели в нем неутомимого труженика науки, "ученого европейского масштаба", умело пользовавшегося критическим методом в работе с источником (С.М.Соловьев, А.Н.Пыпин, В.О.Ключевский, С.В.Бахрушин, Н.Л. Рубинштейн, Л.В.Черепнин, А.И.Андреев, Л.С.Берг и др.)»[108].
Желание советских специалистов дать истинную оценку Миллеру-историку достойно самой высокой похвалы. Но это желание в условиях тотального господства в их умах норманистских настроений всегда принимало - даже при самых благих пожеланиях - антиломоносовскую направленность. Так, например, вполне заслуженные мнения о работах Миллера последискуссионного периода, т. е. 50-70-х гг., автоматически переносились, в нарушение норм исторической и историографической критики, на его речь «О происхождении имени и народа российского» 1749 г., в связи с чем она априори и без обращения к ней выдавалась за результат «сверхобъективности» ученого, а его слова об обязанностях историка, произнесенные в 60-70-х гг., обязательно вводили ткань повествования о событиях 1749-1750 годов. Отсюда, естественно, в негативном свете представлялась роль «гонителей» речи Миллера и в первую очередь, разумеется, Ломоносова.
Эту негативность еще больше усиливали разговоры о несомненных достоинствах Миллера-исследователя - публикация им источников и трудов Манкиева и Татищева, его разносторонняя и многотрудная деятельность в Сибири, издание им «Sammlung russischer Geschichte» («Собрание русской истории») и «Ежемесячных сочинений к пользе и увеселению служащих» (затем «Сочинений и переводов к пользе и увеселению служащих»), налаживание архивного дела в Москве и др. И усиливали потому, что антиподом Миллеру всегда выставлялся Ломоносов, даже когда его имя не произносилось. А согласно закону «совмещающих сосудов», только работающему в нашей историографии самым противоестественным образом, сколько достоинств приписывается одному из них, ровно столько же их отнимается у другого. В данном случае, у Ломоносова.
К тому же при перечислении - а вольно или невольно они всегда соотносились с Ломоносовым - заслуг Миллера перед русской исторической наукой забывали, что он всю свою долгую творческую жизнь, а это 53 года (за отправную точку берется 1731 г., когда он стал профессором истории), занимался исключительно только историей и очень близкими ей сферами, тогда как у Ломоносова не было возможности уделять ей и свой талант, и свое время без остатка. Ибо параллельно с тем он весьма напряженно и очень плодотворно работал в совершенно далеких от нее научных областях - химии, физике, металлургии, лингвистике, астрономии, географии (физической и экономической, последнее название, кстати, было введено именно им) и др., где высоко прославил свое имя и свое Отечество, к тому же еще блестяще проявив себя в поэзии и живописи. И это всего за неполных 25 лет! (с июня 1741 г. Ломоносов еще в статусе студента приступил к работе в Академии наук, став адъюнктом в 1742 г., а профессором в 1745 г.). При этом каким-то непонятным образом успевая, если вспомнить слова академика В.А.Стеклова, «в одно и то же время совершать такую массу самой разнообразной работы», да еще «с какой глубиной почти пророческого дара» проникая «в сущность каждого вопроса, который возникал в его всеобъемлющем уме».
 
Поэтому, сравнивать Миллера и Ломоносова вообще и устраивать между ними соревнование, кто из них больше (меньше) сделал по части истории (а почему тогда не химии, физики, астрономии..?), значит все время переливать из пустого в порожнее, значит все время бежать «в поте лица в манеже, не делая при этом ни шага вперед» (вполне возможно, что если бы Ломоносов был принят в Оренбургскую экспедицию, организованную в 1734 г. известным русским географом, обер-секретарем Синода И.К. Кириловым, то его научные интересы были бы очень схожи с научными интересами Миллера, тем более, что к русской истории и скрупулезной работе с русскими и иностранными источниками, выписками из которых он пользовался много лет спустя, Ломоносов пристрастился еще в пору обучения в Славяно-греко-латинской академии[109]). Но чтобы избежать подобных «манежных» забегов, унижающих память и достоинство этих замечательных людей и историков, нужна была только одна-единственная «малость»: без предвзятости сопоставить их позиции в варяго-русском вопросе в 1749-1750 гг., ибо именно в этом важнейшем вопросе нашей истории и именно в эти годы и пересеклись их взаимоисключающие концепции, а также объективно сопоставить эти позиции со всеми имеющимися на сегодняшний день источниками. И все.
Но для «советских антинорманистов» такая постановка вопроса казалась совершенно излишней, ибо норманство варягов не вызывало у них никакого сомнения. Что и служило питательной средой для существования и упрочения мысли о несостоятельности Ломоносова-историка. А эту мысль все больше оттеняло то состояние советской науки, на фоне которого велся разговор о нем.
Это состояние теоретически формировал один из самых влиятельных историков и «советских антинорманистов» того времени И.П.Шаскольский, который в 60-80-х гг. убеждал точно таких же «советских антинорманистов», что норманская теория, с которой они якобы боролись и которую они, благодаря марксизму, якобы и победили, имеет «длительную, более чем двухвековую, научную традицию» и «большой арсенал аргументов», что именно летописец приписал основание Русского государства норманнам, а «Байер лишь нашел в летописи это давно возникшее историческое построение и изложил его в наукообразной форме в своих работах. У Байера эту концепцию подхватили и развили Миллер, Шлецер и другие историки немецкого происхождения, работавшие в России в XVIII в.», что без летописного рассказа о призвании варягов «вряд ли вообще смогла возникнуть норманская теория как цельная научная концепция, считающая, что Древнерусское государство образовалось в результате деятельности завоевателей-норманнов...» (но летописец рассказывает о родной истории без всякой вообще связи с норманнами и повествует об активной деятельности среди восточных славян варягов и руси, нигде прямо не называя их этнос). Практически же это состояние очень энергично и очень успешно закрепляли археологи, особенно Л.С. Клейн и его ученики, ведя шумный и многоголосый разговор, естественно, с чисто марксистских позиций, о якобы массовом наличии скандинавских древностей в Восточной Европе, следовательно, о якобы массовом присутствии скандинавов в древнерусской истории[110].
В 1983 г. тот же Шаскольский статьей «Антинорманизм и его судьбы» дал советским исследователям сигнал к отказу даже от видимости антинорманизма и началу кардинальной ревизии роли Ломоносова в исторической науке. Отрицая наличие у антинорманизма научности, он предложил вывести его за рамки науки, мотивируя этот «научный» вывод в духе Шлецера-Войцеховича, что многие антинорманисты, сознавая антирусскую направленность норманской теории, выступали против нее «не из научных позиций, а из соображений дворянско-буржуазного патриотизма и (Иловайский, Грушевский) национализма», и что сама гипотеза призвания варягов из южнобалтийского Поморья была заимствована М.В.Ломоносовым и В.К.Тредиаков- ским из легендарной традиции XVI-XVII веков. После революции, довольно искусно перевел Шаскольский разговор в область политики, антинорманизм «стал течением российской эмигрантской историографии», где и «скончался» в 50-х гг., а его возрождение «на почве советской науки невозможно».