Варяго-Русский вопрос в историографии
95. Ягич И.В. Указ. соч. С. 82-86; Меншуткин Б.Н. Указ. соч. С. 90.
96. Белинский В.Г. Славянский сборник И.В. Савельева-Ростиславича. Санкт- Петербург, 1845 // Его же. Собрание сочинений в девяти томах. Т. 7. - М., 1981. С. 366-395; Чернышевский Н.Г. Георг- Фридрих Мюллер, монография С.М.Соловьева // Его же. Полн. собр. соч. Т. XVI. - М„ 1953. С. 72-75; Добролюбов Н.А. О древнейшей истории северных славян до времени Рюрика и откуда пришел Рюрик и его варяги Александра Васильева. - СПб., 1858 // Его же. Собр. соч. В 9 томах. Т. 4. - М.-Л., 1962. С. 297.
97. Пекарский П.П. История... Т. II. С. 793-795; Фомин В.В. Ломоносов. С. 23-40; его же. Варяго-русский вопрос... С. 415-476.
98. Плеханов Г.В. История русской общественной мысли. Т. II. - М., 1915. С. 215— 217.
99. Гоголь Н.В. Шлецер, Миллер и Гердер // Его же. Полн. собр. соч. Т. 8. - М., 1952. С. 85-89.
100. Соловьев Е.А. Карамзин // Библиотека Флорентия Павленкова. Биографическая серия. Т. 2. - Челябинск, 1997. С. 58-63, 65.
101. Лавровский П.А. Указ. соч. С. 49-54; Сахаров A.M. Ломоносов-историк в оценке русской историографии // Вестник МГУ. Серия IX. История. № 5. М., 1961. С. 5.
102. Рожков Н.А. Русская история в сравнительно-историческом освещении (основы социальной динамики). Т. 7. - М., 1923. С. 142; Греков Б.Д. Ломоносов-историк // Историк-марксист. М., 1940. № 11. С. 18, 20, 34; Рубинштейн П.Л. Русская историография. - М., 1941. С. 87-92, 95-97, 107, 114, 151-155.
103. Князев Г.А. Герард Фридрих Миллер. К 150-летию со дня его смерти // ВАН. 1933. №11. Стб. 29-40; Фомин В.В. Ломоносов. С. 289.
104. Миллер Г.Ф. История Сибири. С. 201, прим. 10; Оглобин Н.Н. К русской историографии. Г.Ф.Миллер и его отношения к источникам // Библиограф. 1889. № 1.С. 4-10; его же. К вопросу об историографе Г.Ф.Миллере // Там же. 1889. № 8-9. С. 162-166; Бахрушин С.В. Указ. соч. С. 19-29, 31-51, 60-65; Андреев А.И. Труды Г.Ф.Миллера о Сибири // Миллер Г.Ф. История Сибири. С. 66- 69, 79-107, 113, 117, 128-132.
105. Стеклов В.А. Указ. соч. С. 50-51, 83-84, 150-151, 174-175, 186-189; Мошин В.А. Указ. соч. С. 112, 123-124; Шторм Г.П. Ломоносов. - М., 1933. С. 87.
Ломоносов и антинорманизм в трудах послевоенных «советских антинорманистов» и современных российских норманистов
После Великой Отечественной войны содержание разговора о Ломоносове- историке внешне кардинально изменилось, и был признан его выдающийся вклад в разработку отечественной истории. Но этот тезис, а с ним и тезис о том, что он разгромил «лженаучную» и «реакционную» норманскую теорию, полностью подрывала убежденность советских ученых, не сомневавшихся в норманстве варягов и лишь приуменьшавших их роль в русской истории, в ошибочности позиции Ломоносова в вопросе этноса этих находников на Русь.
Такую «раздвоенность сознания» советских норманистов, причислявших себя к антинорманистам, можно проиллюстрировать на примере С.Л. Пештича, занимавшегося изучением исторической мысли XVIII в., и работы которого для исследователей в данной области стали направляющими. Утверждая в 1965 г., что многие гипотезы «выдающегося историка нашей страны» Ломоносова были приняты в дореволюционной и советской историографии (о древности славян в Европе, о сложном составе русского народа, о дружинном, а не этническом составе варягов и др.), он объяснял читателю - и уже профессиональному историку, и стремившемуся им стать студенту, эхом повторяя слова норманистов прошлого, что если вывод «основоположника антинорманизма в русской историографии» Ломоносова о «славянстве варяжских князей, опирающийся на русскую национальную историографию XVII в.... а также на мнение историка и филолога XVII в. Претория не выдержал научной проверки», то у норманской теории была «прочная историографическая традиция в средневековой отечественной литературе и летописании», при этом особо заостряя внимание на «норманизме» автора ПВЛ «в вопросе образования государства у славян Восточной Европы...».
И также в давно привычном для нашей науке ключе рассуждая о «национальной тенденциозности» Ломоносова, заставлявшей его с недоверием относиться «к трудам иностранных ученых по русской истории...», о его «уязвленном национальном самолюбии», в целом о патриотических побуждениях русских историков середины XVIII в., придававших «национальную заостренность их выступлениям». Касаясь дискуссии, вызванной речью Миллера, и желая дать ей «более беспристрастную оценку...», «советский антинорманист» Пештич «беспристрастно», как и тысячи раз до него, подчеркивал, что она «происходила в обстановке резкого научного спора, к которому примешивались патриотические мотивы и личная неприязнь», а также «политические обстоятельства», что в ходе ее Ломоносов «очень часто опирался на авторитет историографически устаревшего "Синопсиса" и поздние летописи...», что в источниковедческом плане позиции Миллера «были более серьезно обеспечены, чем точка зрения его оппонентов», что норманизм немецкого ученого был не приемлем «для национального патриотизма». Нисколько не умаляла «правоту» Миллера в вопросе этноса варягов и та характеристика, которую дал ему Пештич в духе «советского антинорманизма», только на словах боровшегося с норманской теорией: что всю жизнь он был воинствующим норманистом, что как историк он «не был способен к широким обобщениям и глубокому анализу исторических событий» и что в конце 40-х гг. уступал Ломоносову «в понимании предмета истории...»[106].
Параллельно с тем «советские антинорманисты» говорили, например, в 1957 г. Л.В.Черепнин, что Ломоносов «не был профессиональным историком...», что в дискуссии с Байером и Миллером он иногда от научной аргументации переходил к высмеиванию их доводов и доведению их до абсурда, что он отступал от «правдивости» и «проявлял слабость, когда задачи исторического исследования подчинял потребностям текущей политике царизма и спрашивал, например, «не будут ли из того выводить какого опасного следствия», что «Рурик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода». Низкий уровень Ломоносова как историка вытекал и из тех утверждений Черепнина, что он отрицательно относился к «Истории Сибири» Миллера, т. к. «в отдельных случаях стоял на охранительной позиции, отвечавшей политике царизма. И его замечания в этих случаях лишены научной ценности».
В 1958 г. вышла совершенно далекая от проблемы варягов работа уже покойного к тому времени юриста В.Э.Грабаря «Материалы к истории литературы международного права в России (1647-1917)», в которой автор, констатируя, что «Миллер являл собою образец научного исследователя», стремившегося к «беспристрастности», резюмировал: «Больше всего невзгод Миллер претерпел за время с 1746 г. по 1754 г. В 1750 г. он был разжалован из академиков в адъюнкты». При этом Грабарем были озвучены «справедливые» слова Шлецера о нем, а они, понятно, относились не только, да и не столько к Миллеру, что «он не мог ползать, а кто мог идти тогда в гору без ползания». В 1966 г. Черепнин, ведя речь о положительном влиянии Шлецера на развитие исторической мысли в России, подчеркнуто сказал, что Ломоносов, раздраженный ошибками, допущенными Шлецером в «Русской грамматике», и остро реагируя на них, вместо научной полемики с ним применил «методы идейной борьбы»[107].
В многочисленных работах М. А. Алпатова, опубликованных в 1968-1985 гг., был поддержан тезис Шлецера о непризнании русскими шведского происхождения Рюрика «из-за ссоры» со шведами (хотя еще в 1845 г. Н.В.Савельев-Ростиславич резонно заметил в отношении утверждения Шлецера, что русские ученые не приняли шведского происхождения Рюрика из-за «ссоры» со Швецией, «ссора сама по себе, а правда сама по себе» и норманизм отвергается по причине «явной несообразности» с ПВЛ). В связи с чем историк не сомневался, что конфликт Ломоносова с Миллером имел под собой не столько научную, сколько политическую основу, ибо в норманстве варягов Ломоносов увидел оскорбление чести государства, а сама борьба с норманистами была для него «составной частью его борьбы с немецким засильем в Академии...». И хотя он, защищая честь «русской науки и самого народа», создал выдающиеся исторические труды, но, пользуясь устаревшим арсеналом предшествующей русской историографии, ошибался, отрицая норманство Рюрика, а его аргументация в пользу славянства варяжского князя «не выдержала испытания временем».