"Фантастика 2023-147. Книги 1-28 (СИ)

— Откуда на Западе прогрессивная общественность, товарищ Сталин? — Задал вопрос Ягода. И пояснил. — Они же все капиталисты.
— Не все. В Америке сейчас депрессия, а когда кушать хочется, то люди сразу коммунистическими идеями проникаются. Ладно, не будем спорить. Подведём краткие итоги нашего совещания. Имеется мнение поддержать инициативу товарища Архангельского. Товарищу Каменеву поручается послать телеграмму от имени Советского правительства, за моей подписью. И приложить список рекомендованных к применению названий. При невозможности пройти до Берингова пролива, пусть возвращаются в Мурманск. Задание, данное партией, будет считаться выполненным. Всё, товарищи. Текст телеграммы принесёте мне на утверждение. Все свободны. И спросите заодно, не родственник ли кому из них, тот Лаврентий Павлович.
"Челюскин" Баренцево море.
— Итак, товарищи, — Отто Юльевич Шмидт обвёл взглядом общее собрание, — как вы уже знаете, по заданию партии и правительства мы меняем курс. Нам поручено ответственное дело, и мы его должны выполнить со всей пролетарской сознательность. У кого есть вопросы ко мне, как к начальнику экспедиции? Задавайте, товарищи, не стесняйтесь.
Руку поднял довольно молодой полярник, заросший бородой:
— Отто Юльевич, а как же моя экспедиция? Мы с товарищем Васильевым должны сменить станцию на острове Врангеля.
— Вот-вот, — поддержал своего начальника гидролог. — А у меня ещё, скоро жена должна родить.
Шмидт наклонился к сидевшему рядом комбригу Архангельскому:
— Этот мудак на зимовку бабу беременную потащил. — Гавриил Родионович в ответ только поморщился.
— Не беспокойтесь так, товарищ Васильев, — ответил Шмидт, — пусть ребёнок в нормальных условиях родится. Вы ведь девочку ждёте? И имя ей подходящее подберём. Францеиосифина — как звучит, а? Не нравится? Тогда — Баренцина. Тоже не подходит? Может, попросим товарища Раевского придумать?
— Да мы просто Машей назовём, — пошёл на попятную гидролог.
— Все вопросы? — Уточнил Отто Юльевич. — Тогда все свободны. Пилоту Бабушкину — начинать собирать свой самолёт, для проведения ледовой разведки.
Житие от Израила.
Народ быстро разошёлся, и в кают-компании остался немногочисленный начальствующий состав, изрядно разбавленный праздношатающимися гражданскими личностями. Я заметил висящую на стене гитару и толкнул Гаврилу локтем в бок.
— Гиви, спой нам, пожалуйста.
— Изыди, я не в голосе. — Отмахнулся непосредственный начальник.
— Добром прошу….
— А в ухо?
— Ладно, сам напросился, — я встал и похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. — Товарищи, вы, наверное, не знаете, какой замечательный талант находится рядом с нами. Но вы его ещё узнаете. Нужно только попросить Гавриила Родионовича исполнить несколько песен.
Одобрительный гул голосов подстегнул моё красноречие. Ну, погоди, Гиви. Узнаешь, как мне в ухо угрожать.
— Вы, наверное, не знаете, товарищи, что сам Шаляпин, слушая комбрига Архангельского, плакал от восхищения, а великий Карузо от зависти посыпал себе голову пеплом, который стучался в его сердце. Так давайте же попросим….
Под вежливыми аплодисментами Гиви сдался. Он взял гитару в руки и подкрутил колки, настраивая семиструнку на привычный ему шестиструнный лад. И, присев на диван, взял несколько аккордов.
— Это не "Каховка", — удивился парторг Белецкий.
Гиви в ответ грустно улыбнулся и запел.
 
 
Капитана в тот день
 
Называли на "ты".
 
Шкипер с юнгой сравнялись в талантах.
 
Распрямляя хребты,
 
И срывая бинты
 
Бесновались матросы на вантах.
 
 
Мёртвая тишина стояла в кают-компании. Слушатели только изумлённо переводили взгляд то друг на друга, то на исполнителя. Видно, что такого они не ожидали. А Гиви всё продолжал, со знакомой хрипотцой в голосе:
 
 
 
Киль как старый неровный
 
Гитаровый гриф.
 
Это брюхо вспорол мне
 
Коралловый риф.
 
 
Я смотрел на зрителей. Капитан Воронин сидел с распахнутыми глазами и беззвучно шевелил губами, видимо пытаясь запомнить понравившиеся строчки. Корреспондент газеты "Известия", вытирая выступившие слёзы, что-то стенографировал в блокноте. Шмидт вообще уставился в одну точку и, в задумчивости, трепал бороду.
Гиви закончил выступление и вернул гитару на место.
— Это Ваше, Гавриил Родионович? — Спросил Шмидт.
— Нет, Отто Юльевич, не моё. Эту песню написал один мой друг, к сожалению слишком рано умерший.
Пользуясь тем, что на диванчике мы были только вдвоём, я упрекнул Гиви шёпотом:
— Сдурел? Надо было в своём авторстве признаваться. Всенародная известность, сталинская премия и всё такое…. Капусты бы срубили на халяву. Чего опять в ухо-то? Что я такого предложил?
От немедленной расправы, путём бития в многострадальное ухо, меня спас появившийся в кают-компании Кренкель, отсутствовавший на собрании по причине вахты. Он издалека, с самым заговорщицким видом начал подавать мне таинственные знаки, сразу расшифрованные бдительным Гиви.
— Только попробуйте коньяк у меня спереть….
— И в мыслях не было, — я сделал честное лицо. На самом деле, зачем пробовать, когда две бутылки сегодня утром поменяли своего хозяина и местожительства. Одна пойдёт Решетникову, а вторая — на обмытие, в случае удачной попытки.
Я оставил Гавриила купаться в лучах чужой славы и, вслед за радистом, покинул общество ценителей искусства, предпочтя им более прозаичного технаря Теодорыча. Слава, она что? Сегодня есть, а завтра взошёл новый кумир на небосклоне, и вот сидишь ты в одиночестве, уныло взирая на оклеенные собственными афишами стены.
В радиорубке Кренкель с гордостью вытащил из-за пазухи газетный свёрток.
— Вот. Только подходящего сухого дерева не нашлось, — пояснил он. — Так боцман, на радостях, что Тихвинскую вернули, весло от баркаса подарил. А чего? Там лопасти широкие.
Я развернул газету. Батюшки! Шеф, как живой. И лысина так же розово поблёскивает. Определённо, этот Решетников большой талант. Как расписал, а? Будто на фотографию смотрю.
— Подойдёт? — С надеждой спросил радист, искоса взглянув на стоящие под столом бутылки. — Или перерисовывать придётся?
— Не знаю. Пробовать надо.
Со стороны, наверное, смотрелось довольно оригинально — чекист в высоких чинах лезет на мачту, сжимая в зубах брезентовую сумку. В неё мы спрятали решетниковскую икону, во избежание ненужных вопросов и пересудов. Только палуба была пустынна, за исключением Кренкеля, снизу руководившего модернизацией своей антенны. Все были заняты на вахтах, а немногие штатные бездельники, видимо, до сих пор осаждали комбрига Архангельского. Я закрепил сумку с иконой, и посмотрел вниз.
— Как, Теодорыч? Так нормально будет?
— Хорошо, Изяслав Родионович. Только осторожней там, не упадите.
Вот рожа немецкая…. Ну зачем говорить под руку? Точнее, под ногу. Она то, как раз неловко подвернулась, а так как в это самое время я пытался прикурить, стоя в обнимку с мачтой, то не удержался и полетел вниз. Но не долетел. Захлопали, расправляясь, крылья за спиной, и, под заторможенным взглядом Кренкеля, я мягко приземлился рядом с ним.
— Что это было, товарищ комбриг? — Ошалело вращая глазами спросил радист.
— Ты ничего не видел, Эрнст Теодорович, — строго предупредил я. — Это сверхсекретные разработки. Беляева читали?
— Про человека-амфибию? Так это правда?
— Я про Ариэля. Ах, да, роман ещё в черновиках. Но как выйдет из печати, обязательно прочитайте. А про происшествие — никому
Житие от Гавриила