"Фантастика 2025-1". Книги 1-30 (СИ)
— Не, у него бойлер хороший, я без горячей воды не могу.
— Совсем в своих верхах расслабился, тебя бы в экспедицию на недельку, — заржал кузен.
— Типун тебе на язык, как-нибудь обойдусь!
— Ладна, завтра с утра молодые в район поедут, расписываться, цветы к памятнику, то да се, сюда вернутся к полудню.
— Где гулять будем?
— Так в клубе столы накрывают, больше негде.
— Чего не на улице?
— А то ты нашу погоду не знаешь! — Вовка задрал голову у небу.
Я тоже посмотрел наверх — там неслись облака, обгоняя друг друга. Н-да, дождь может натянуть в любую минуту.
— Во-во, а в клубе на всех места хватит, его о прошлом годе перестроили.
— Понял. Ладно, сам-то как? Работаешь где?
— Так вон же, — приятель детства махнул рукой на балок при въезде с таким видом, будто я обязан был все знать.
— И что там?
— Омшаник!
— Чего?
— Омшаник, зимовье для пчел! — с некоторой даже гордостью объяснил Вовка.
— А ты каким боком?
— Так пасечник теперь!
И кузен потащил смотреть пасеку, с воодушевлением рассказывая про свои разноцветные ульи, показывая дымари, медогонку, воскотопку, роевни, насосы для меда… Смотреть настоящий улей с живущими в нем пчелами я не рискнул, несмотря на заверения Вовки, что в маске бояться нечего. Нафиг-нафиг, буду потом заседать с опухшей рожей, так что ограничились новеньким, еще не заселенным.
А еще брательник собирал лекарственные травы и сдавал их, и не успокоился, пока не показал мне каждый пучочек.
— И что, жить можно?
— Так вон, — махнул Вовка рукой в сторону одного из двух новых домов, — за год отстроился.
Предчувствия меня не обманули — каждую минуту ко мне подходили родственники и соседи, с кем не успел перекинутся словом поутру, а таковых у меня здесь пол-деревни верных. Охраннику я сразу дал наказ — набрать в бутылку воды и наливать мне под видом водки, а то я бы давно под столом валялся, потому как выпить надо с каждым, а закусить мне не давал следующий жаждущий общения.
Поел я только благодаря Светлане Семеновне, даме, считавшей себя интеллигентной, когда она принялась зачитывать поздравительную поэму. Слушать ее никак невозможно, а вот хождения затихли — уважает народ высокие искусства. Потом все покатилось по-новой, старики вспоминали как носили меня на руках, у кого я забор поломал или малину обобрал, горевали по моей маман, умершей в прошлом году от треклятого ковида. Бог ты мой, сколько я тогда денег извел на врачей, ИВЛ и тому подобное…
Как ни старались мы с охранником, но меня напоили. Да и немудрено — столько народу! И не всегда фокус с водой проскакивал, некоторые подходили со своими бутылками и наливали. С одним полста грамм, с другим полста, с третьим, четвертым, так что дальнейшие события я запомнил урывками.
Вот жених и невеста идут.
Вот сверкает, то ли гроза, то ли фейерверк.
Вот Петрович держит соседа за лацкан «Нет, ты скажи!»
Вот все валят на улицу.
Вот драка.
Вот я с криком «Да гори оно все огнем!» лезу в самую гущу.
Вот я мокрый насквозь, то ли от дождя, то ли окатили, чтоб растащить.
Вот искры из глаз, грохнуло и отбросило.
Вот и все, темнота.
* * *Что там случилось, я так и не понял. Может, гроза с молниями, может чудо-богатырский удар, а может и та самая природная аномалия, над которой так тряслись самодельные волхвы, или вообще все вместе взятое, но очухался я уже здесь, в пятнадцатом, прости господи, веке.
Очухался, надо сказать, удачно, пусть и с мутной головой, что поначалу я принял за тяжелое похмелье, усугубленное мордобоем, а потом, как разглядел окружающее, так и вообще за отъезд крыши. Бревенчатыми стенами никого в деревне не удивишь, иконами в красном углу тоже, но вот одежда и, главное, речь… Неделю картинка дрожала, звуки плыли, все воспринимал отстраненно, как не со мной. И, наверное, не будь эдакого мозгового тремора — точно рехнулся бы.
Ну в самом деле, вот я председатель правления банка, а вот я Вася Рюрикович, внук Дмитрия Донского и Витовта Литовского, какова карьера, а? Ни майбаха, ни кадиллака, ни дома на Рублевке, про Майорку даже думать забыть. Да какая там, к чертям, Майорка… Самой элементарщины нету — хлопкового белья, горячего душа, кофе, одеколона, книг, музыки, не говоря уж о чудесах техники.
К этому еще инвалидность. Тело-то чужое, не слушаются, я поначалу, когда хотел чего взять, на полметра промахивался, меня первый месяц под ручки водили и с ложечки кормили, а я только мычал, пока немного не освоился. Бог ты мой, чего мне это стоило, год примерно ушел на то, чтобы полностью овладеть речью и движением.
Повезло еще, что Васенька рос мальчиком нервным, капризным, с закидонами и приступами бешенства. Да и как иначе — поздний ребенок, последняя надежда властной родительницы. Отца нет, братьев нет, детей нет, помрет — и все, власть автоматом уходит к дядьке Юрию Дмитриевичу, а для маман это нож вострый, да и для московских бояр тоже. Вот и тряслись над «Васенькой», глаза закрывали на странности, хвост на поворотах заносили. А иначе бы законопатили в какой монастырь и привет.
Но за этот год я хоть расклады здешние просчитал, да к быту попривык. Из истории про это время знал я ровным счетом хрен да нихрена — в 1380 была Куликовская битва, в 1480 стояние на Угре, а посередине ни-че-го-шень-ки. И это я еще в школе хорошо учился! И даже про государей московских в книжках Балашова читал, правда, он дописал как раз до моего вселения. Да и опираться на беллетристику — сомнительная затея, так что косячил я постоянно и порой по-крупному. Странности мои списывали на болезнь да на характер реципиента — слышал, как прислуга шепталась, что Васенька зарезал гавкнувшую на него собаку да и кошек мучал… Но Софья Витовтовна всем рты позатыкала. А я этим пользовался — выпускал «внутреннего васеньку», разряжал напряжение в истериках. И что любопытно, после таких встрясок я как-то легче переносил окружающее. А окружающие попривыкли, что мне лучше не перечить.
Когда внятно говорить начал, затребовал себе учителей. Дескать, привести сумбур в голове в порядок. Первые два ничего, кроме Псалтири да Александрии [8], не знали и на любой вопрос зудели «На все божья воля», пришлось отставить обоих. С третьим же повезло несказанно, летом 6939 года от сотворения мира (так, это минус 5508, то есть 1431 года от Рождества Христова) помер митрополит Фотий. И за меня взялся оставшийся почти без дела его хартофилакс — таким понтовым византийским термином, в подражание константинопольскому патриархату, тут называли секретаря. Ну, не совсем обычного — он ведал всеми книгами митрополии, перепиской, немногими школами монастырскими, так сказать, секретарь очень расширенного профиля.
Мужик оказался — мамадорогая! Никула сын Иванов, из детей боярских, с самого малолетства в учении. Как результат, знал греческий, латынь, фряжскую речь, то бишь итальянский, понимал польский и татарский. Сорок лет от роду, по поручениям митрополии успел съездить и в Литву, и в Орду, и даже в Константинополь. В Орду-то и я угодил, это когда Всеволож хана обаивал и ярлык на княжение мне выбивал. Только дорогонько тот ярлык встал — два годовых выхода выплатить, да Дмитров дядьке Юрию присудили. Офигительная тут верховная власть, чужим распоряжается — закачаешься. Выход, дань в смысле, собирать пришлось, а Дмитров хрен, не отдали. Да и с данью были кое-какие планы, которые после мамашиного перформанса, похоже, вылетят в трубу. Но ничего, ничего, мы с Ордой еще посчитаемся, неизбежно посчитаемся, и чем раньше, тем лучше. Ну невозможно же никакие финансы налаживать, если вдруг — оппа! и давай, плати налогов вдвое. А то и втрое.
Короче, Никула оказался человеком крайне умным, мои идиотские вопросы его, как прочих, не смущали и он многое мне толком разобъяснил. Стало понятно доходящее до исступления православие — держаться-то народу больше не за что. Ни тебе великой России, ни тебе Петра I со Сталиным, ни космоса с хоккеем, только вера. При этом страна размером с Центральный федеральный округ, а кругом католики, мусульмане и нехристи-язычники. Единоверцы либо в Литве от католиков отбиваются, либо в Константинополе от мусульман. И насколько я помню, не отобьются.