"Фантастика 2025-54". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
– Что случилось, милый?
Анна вскочила, обежала постель, присела на корточки, заглянула Дьёрдью в глаза. Надо было отдать ей должное: когда дело принимало серьезный оборот, все ее легкомыслие как рукой снимало. Она умела слушать, сочувствовать, а часто давала дельные советы. Анна была очень умна.
– Я могу помочь?
Взгляд ее был таким преданным, в глазах столько сочувствия, что Дьёрдь оттаял. Улыбнулся через силу:
– Нет, девочка. Чем тут поможешь? Сегодня получил письмо из Вены, от надежного человека. Император опять вспомнил о твоей матери. Послал нотариусов снова собирать показания. Хочет возобновить процесс. Если это случится, я уже буду не в силах остановить…
Анна посерьезнела, задумалась. Так и сидела в ногах любовника. Потом подняла на него взгляд:
– Ведь это будет процесс не только против матери? Против всех евангелистов, правильно?
– Да. Ты умница. И против вашего рода тоже. Я постарался избежать позора для Надашди и Батори. Но боюсь, скоро все начнется сначала.
– А церковь только того и ждет, – добавила Анна. – Они ведь не только евангелистов хотят опорочить, они на наши земли и деньги зарятся…
– Эржебета написала завещание, все оставила детям. Ничего святоши не получат! – сердито проговорил Дьёрдь.
– Только вот святые отцы все ходят в Чахтице, – прошептала Анна. – Все надеются, стервятники, что мама его перепишет. И тогда Пал, бедный мой мальчик, братец мой, сиротка, останется нищим…
– Все против нас, – вздохнул Дьёрдь. – Если Эржебету осудят и публично казнят, это станет началом войны в Венгрии…
Зеленые глаза наполнились слезами:
– И это опасно для тебя. Форгач спит и видит, как бы выгнать тебя, да самому стать палатином Венгрии. Если вина матушки будет доказана, тебя обвинят в неправедном суде, и тогда… – она заговорила быстро, горячо, сжимая ладонями колено Дьёрдя: – Позволь сказать, любимый. Ты только выслушай, хорошо? Мне трудно говорить это… она моя мать, и я люблю ее, какой бы она ни была. Но… она ведь больше не нужна? Если она умрет, это избавит от многих бед тебя, меня… Венгрию.
Дьёрдь и Анна проговорили до рассвета.
Утром Турзо вышел из опочивальни, призвал секретаря, вручил ему крошечный флакон черного стекла:
– Езжай в Чахтице, Петру.
Заводски, который привык улаживать «спорные» дела хозяина самыми разными способами, понятливо кивнул и вышел. Вскоре со двора раздался его голос, приказывающий седлать коня.
Замок Чахтице, август 1614 года от Рождества Христова
Теперь она старела – быстро, стремительно, словно наверстывая годы, украденные у молодости. В заключении были недоступны сырая говядина и свиная кровь, которыми Дарволия лечила у хозяйки болезнь малокровия. Не было и красной травы, которую мольфарка каждую весну собирала в глуши карпатского леса и варила из нее густой, маслянистый багровый настой. Ванны из этого удивительного зелья помогали сохранить свежесть кожи.
Волосы поредели, кожа покрылась морщинами и коричневыми пятнами, стали шататься зубы. Но Эржебете было все равно. Она давно уже не смотрелась в зеркало, перестала интересоваться своей внешностью.
Она по-прежнему жила в своих покоях, только теперь, помимо двери, вход в них был забран еще и решеткой, а снаружи за графиней смотрел тюремщик.
Черный человек теперь сделался ее постоянным компаньоном. Он проводил в комнате дни и ночи, и молитвы больше не отпугивали его.
– Стоило ли ломать судьбу? – единственный вопрос, который задавал Эржебете демон.
– Стоило, – всякий раз отвечала она.
– Но вместе со своею судьбой ты сломала множество других, – смеялся Черный человек. – И ты знаешь, кто теперь будет платить за твои грехи.
Эржебета молчала, ей нечего было возразить. Демон был прав, и это сводило ее с ума. Она то и дело вскакивала, принималась бегать по комнате. Вцеплялась в волосы, что-то бормотала, то молилась, то плакала, то вдруг начинала распевать церковные гимны. Рассудок ее все чаще заволакивался туманом безумия.
– А себя ломать не больно было? – говорил Черный человек.
И она соглашалась: больно. И сейчас больно. Потому что до сих пор ломала…
Однажды пришел отец Иштван Мадьяри, долго стоял, глядя на графиню, которую так боялся раньше.
– Раскайтесь, дитя мое, – сказал он ласковым тоном. – Пока не поздно, раскайтесь. Господь простит вас, если примете истинную веру.
Эржебета подскочила, вцепилась в решетку, тряхнула ее так, что отец Иштван в ужасе отступил.
– Как же я буду каяться при тебе, когда ты мой враг?
– Я не враг вам, – пролепетал священник. – Я лишь смиренный слуга божий…
– Божий? – расхохоталась Эржебета. – Безбожный ты, вот ты какой! Гнусный поп, который помог засадить меня в темницу! Но ничего! Я написала письмо моему кузену, Габору Батори. Скоро, скоро и ты, и остальные святоши узнаете, как кровожадны бывают трансильванские гайдуки! О-о-о, ты еще наплачешься, а вместе с тобою и вся твоя родня!
Графиня проклинала отца Иштвана, призывала на его голову всевозможные кары, грозила местью, пока тюремщик не отогнал ее от решетки и не захлопнул дверь.
С того дня прошло четыре года. Приступы ярости, злобы постепенно сменялись долгими периодами тупого безразличия и молчаливости.
Сегодня, проснувшись, Эржебета снова принялась мерить шагами комнату.
Не будет трансильванских гайдуков. Вот уже четыре года она пишет кузену, подкупает людей, чтобы передавали ему весточки – бесполезно. И Габор тоже отвернулся от нее. Предал.
Черный человек кивал, соглашался: да, предал. Они все предали. Эржебета не знала, что ни одно письмо не дошло до брата – все перехватили люди Дьёрдя. А Черный человек не сказал.
Ференц умер. Урсула умерла. Двум старшим дочерям Эржебета не нужна, они стыдятся безумной матери. Пал, мальчик… Его не допускают к ней. Наверняка воспитывают в отвращении к той, которая родила.
И даже Дьёрдь, верный Дьёрдь отвернулся…
Зачем она живет? Зачем каждый день просыпается? На что надеется?
Месть? Нет на нее сил. Ей все равно. Все – все равно…
– Госпожа встала? – в комнату заглянул тюремщик. – К вам священники, ваша светлость.
– Проси.
По распоряжению Турзо, охранники вели себя с графиней соответственно ее титулу, проявляли почтение, хотя бы внешнее. Тюремщик поклонился:
– Да, госпожа.
Они ходили каждую неделю, втроем. Просили, угрожали, требовали. Напоминали Эржебете стаю черных воронов, которые ждут ее смерти, чтобы поживиться падалью.
Но она ошибалась, святые отцы ждали другого. Приступа безумия, минуты слабости. Окружили, принялись уговаривать с постными лицами:
– Дитя мое, покайся, прими истинную веру…
– Господь милостив…
– Спаси душу…
Голова кружилась от этих слов, ханжеских лиц, душного запаха, который источали рясы… Голоса обволакивали, лишали разума, убивали…
– Прочь, прочь!
Эржебета отмахивалась, отталкивала от себя священников, звала на помощь тюремщика. Но тот, получив из рук святых отцов хорошую мзду, делал вид, что не слышит.
Черный человек, сложив руки на груди, наблюдал за тем, как Эржебета из последних сил пытается сопротивляться безумию.
– Пошли прочь!
– Подпиши эту бумагу, и мы уйдем…
В руку сунули свиток.
– Хорошо… я подумаю… подите прочь…
Священники удалились, пятясь. Графиня опустилась на кровать, не глядя, сунула бумагу в изножье. Прилегла на подушку. Нет сил, совсем нет…
Глава 15
Владивосток, май 2012 года
– Что у вас с глазами, ваша светлость? – улыбнулся я.
– Я ей так звезданул, что линзы выпали, – Чонг, кряхтя, поднялся на ноги, ткнул пальцем в два крошечных черных лепестка на полу. – Вон валяются.
Батори прислонилась спиной к стене, сложила руки на груди, внимательно наблюдала за каждым нашим движением. На красивом лице играла насмешливая улыбка.
Израненный Чонг, Маша и я стояли плечом к плечу, целились в Батори. Я лихорадочно пытался сообразить, что все это значит. Во всех источниках одинаково описывался облик главы клана Черных кошек – белоснежная кожа, алые губы, черные глаза и волосы. Это была визитная карточка Батори. Владея огромным количеством косметических клиник, она никогда не меняла внешность. Если у нее вдруг оказались глаза другого цвета, то… что? Да черт его знает, что.