Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия

В пасторальной идиллии свободных ремесленников, живущих в согласии с природой, отсутствует и строгое разделение труда. Их коммунизм не знает общего плана и далеких задач. Он растет как дерево.
В этом Лондоне XXI века на месте бывших уродливых фабрик благородные мастерские. Работа тут превратилась в приятный спорт и дружескую игру. Безвозвратно забыто создание искусственных потребностей, удовлетворение которых требовало огромной работы, подчиненной «гипнозу мирового рынка». Свободные люди будущего никуда не спешат, потому что не конкурируют и их время принадлежит им самим.
Забыта и спектакулярность партийной политики прошлого, а в здании британского парламента теперь удобнее всего хранить навоз и разводить свиней. Моррис не верил в парламентские способы изменения жизни.
Первого мая все празднуют свою свободу от бедности – вот единственное, что осталось от прежних политических традиций. Политика не нужна там, где справедливость равно понимается всеми и естественно поддерживается в режиме самоуправления, то есть этическое совпадает с экономическим.
Добро и зло поняты тут как естественная норма и отклонение от нее. Преступление в таком мире может быть только ошибкой, которую тебе немедленно помогут исправить.
Моррис верил не только в «инстинктивное влечение к свободе», но и во врожденное стремление каждого к идеалу. Вот настоящая гарантия добросовестности труда в новом обществе, где никто не будет нуждаться. «Коммерческую эпоху» сменит эпоха труда, побуждаемого чувством чести, ведь главное стремление свободного человека – довести все до совершенства.
Идеал Морриса – физическое здоровье, радостное сознание, осмысленные занятия и контакт с природой. Ленивых людей не будет, потому что лень была стремлением к бессмысленному отдыху от бессмысленной работы.
Моррис вообще верил в природу, как в мудрый императив. Как в урок, который нам дан для правильной жизни. Красота и грация природы намекают на возможную красоту людей. В большинстве его сочинений настроение героев раскрывается через пейзаж. Мечтательно и нежно загнутый листок-любимая деталь, графический автограф в его орнаментах и рисунках. Искусство есть подражание природе в ее бесконечном самопроявлении.
К руссоистскому идеалу «Вестей» из современных Моррису движений в нашей стране ближе всего толстовство. Но толстовство основано на христианском императиве. Моррис же считал, что для попадания в утопию достаточно непосредственного контакта с природой, или, говоря иначе, достаточно освобождения природы в самом себе. Природа становится гарантией утопии и тотальностью мира, новым божеством, требующим доверия.
Прочитав его книгу, один викторианский священник сказал:
– Чтобы существовало такое общество, им должен управлять сам Господь!
– Сейчас бог принадлежит вам, но мы заберем его у вас! – задиристо ответил на это Моррис [12].
Утопия заменила художнику религию.
Это нередкий для XIX века случай, когда социальным идеалом для политического радикала становится пасторальная мечта о возврате к природе и неторопливой жизни в сельской местности. Достаточно вспомнить «Жизнь в лесу» Генри Торо.
Люди, встретившие гостя в будущем, – это биофилы в терминологии Эриха Фромма [13]. Здесь победила сила дружбы. Все друг другу «добрые соседи», то есть все общество воспринимает себя как одну общину живущих рядом людей с высоким уровнем доверия. Все и всегда могут рассчитывать на соседскую взаимопомощь, как бы опровергая старую английскую поговорку «Сосед хороший, когда забор хороший!».
Но все же они не живут общинами-фаланстерами, как во многих других социальных утопиях. Они предпочитают жить гостеприимными, но вполне традиционными семьями и собираются вместе только для общих дел, вроде сенокоса.
Фаланстеры и коммуны, как узнаем мы из «Вестей», были вынужденным и временным решением в условиях экономии средств. Они были нужны недолго для преодоления бедности, еще сохранявшейся некоторое время после революции. С Фурье, придумавшим фаланстеры, Морриса скорее связывала общая критика классовой цивилизации.
  
После отмены частной собственности и права наследования произошла и рационализация брака. Нравы будущего у Морриса снова напоминают об отношениях Веры Павловны, Лопухова и Кирсанова в «Что делать?» Чернышевского. Больше нет викторианской морали, но нет и буржуазной одержимости эротикой, которая была тенью этой морали. Чувственная жизнь гармоничных людей стремится к золотой середине, хотя все же еще возможны редкие приступы ревности. Эмансипация женщин произошла, но их «природные склонности» сохраняют некоторое гендерное разделение в занятиях.
Моррис находил утопический ресурс в своеобразном инфантилизме, в детской естественности, в уклонении от социализации, превращавшей человека в легко заменимую деталь рыночной машины.
Школа – это фабрика по производству необходимых системе людей. Необходимых системе, враждебной любому отдельному человеку как таковому. Поэтому в будущем нет никаких школ, и дети узнают обо всем из практической жизни, просто помогая взрослым.
Книжное знание не исчезло, но ушло на второй план, дав место прямому контакту людей с природой и друг с другом. Люди утопии предпочитают жить, а не читать о жизни. Их занимает непосредственный опыт, который они не фиксируют в книгах.
Большинство этих внешне грациозных и внутренне гармоничных людей в вышитой золотом одежде не интересуются историей, предпочитая жить настоящим. В их судьбе нет драматизма, который мог бы вдохновить великого романиста. И они счастливы, что это так. Коммунизм – это не только «эпоха спокойствия», но и новое свободное «детство человечества».
Тут можно встретить последнего сторонника рыночной конкуренции, забавного и безобидно ворчливого дедушку, которому кажется, что книги прошлого гораздо увлекательнее наступившей жизни и что в прошлом борьба людей друг с другом наполняла жизнь настоящими приключениями и страстями. Но никто не променяет наступившего спокойствия на эти книжные страсти и жертвы прошлого. Мир излечен от невроза конкуренции.
Коммунизм как цветущий вишневый сад, полный пения птиц. Под сенью этого сада «никто не приносит себя в жертву другим». Здесь никто не думает о прогрессе, и через сто лет все будут жить в этом саду примерно так же. История приостановлена, прогресс поставлен на паузу, и люди нашли свое оптимальное состояние. У прогресса была цель, и она достигнута.
Выражаясь языком Аристотеля, здесь победила именно экономика, а не хрематистика [14] – то есть всем важен опыт и результат, а не прибыль, которую больше не в чем подсчитывать. Здесь никого не интересует экономический рост. Главная валюта этого общества – взаимное уважение, главные эмоции – радость жизни и доверие к природе, а центральный принцип – соседская солидарность. Такой коммунизм построен в отдельно взятой стране и никак не связан с другими землями.
Быт будущего лишен вычурности, ведь красота заключена в простоте. Увитая цветами крестьянская коса на стене заменяет прежнее распятие в старой церкви, ставшей местом общей трапезы радостных работников. Вещи утопии – удобные, красивые и благородные предметы, равно далекие и от роскоши, и от нищеты.
В воображаемом XXI веке конфликт общего (сенокос) и группового (постройка дома) интересов шутливо улаживаются, фактически не начавшись.
Без прежних «утеснителей» и частной собственности государство как силовой аппарат оказалось ненужным и лишним. Классовая элита прежнего мира чувствовала и вела себя подобно завоевателям в чужой стране, но теперь, в отсутствие элиты и неравенства, для такого отношения людей друг к другу не осталось причин.
7
Утопии прошлого располагались в пространстве, и до них просто нужно было мысленно доплыть, но утопия Морриса лежит в будущем, и поэтому он дает весьма подробную карту политического маршрута для попадания туда. Его ведет чувство истории, а не чувство путешественника. Если фэнтези картографирует альтернативное пространство недоступного мира, то социальная фантастика конструирует иные отношения.