Ловушка для княгини (СИ)

— Ну, как ты тут, княгинюшка? Здорова ли?
— Бог бережет, — просияла Настасья, — а батюшка с матушкой как? Здравы ли? А братья?
— В здравии, и тебе того желают. Благополучно у нас все, — благодушно огладил бороду Вышата. — А князь где? — стрельнул он глазами через плечо хозяйки.
— На ловы поехал, — как можно беспечней улыбнулась Настасья, усаживая гостя за стол, — вепря загоняют.
— Вепря, это хорошо, — процедил Вышата, — все ли ладно у вас?
Настасья замерла, изучая лицо старого дядьки.
— Все ладно, — опять улыбнулась она.
— А к нам вот другая весточка прилетела, — насупил седые брови боровик.
— Какая весточка? — выронила кружевную ширинку[1] княгиня.
Вышата обвел комнату, останавливаясь на лицах челяди, ключницы Феклы, маленькой княжны.
— Я там подарочки привез чернореченские, тетушка и племяшке чего-то собрала, прикажи, княгиня, пусть на двор идут, дары разбирать.
Настасья все сразу поняла, разговор будет один на один. Радостную Прасковью из трапезной увела Фекла, за ней выскользнули и челядинки, плотно прикрыв дверь. Гость с хозяйкой остались одни, хотя теперь Настасья и сомневалась, а можно ли в этом тереме остаться в одиночестве без лишних ушей да глаз.
— Какая весточка? — повторила Настасья свой вопрос.
— Грамотицу на порог к нам подкинули, что ты у супружника своего в небрежении, что на ложе тебя не зовет, и ты дева в женах? Так ли? — Вышата вперил в нее тяжелый взгляд.
Настасья опустила глаза, густо краснея. Ответить ей было нечего.
— А еще, что ведьмой тут тебя кличут, дочерью колдуна. Это тоже правда?
— У нас все ладно, — упрямо произнесла княгиня Дмитровская. — Уж все налаживается, — добавила она, после некоторого раздумья.
Вышата придвинулся ближе, тревожно озираясь по сторонам.
— Отец вот меня послал, разведать, что здесь да как. А по лицу твоему вижу, что в грамоте-то все как есть писано.
— Да все наладится, не так-то все плохо, — неуверенно прошептала Настасья.
— Ну, вот что, княгиня, сбирайся, — хлопнул себя Вышата по широким коленям. — Домой поедем, нечего тебе здесь делать, родители заждались. Вещи вели сбирать, поутру выедем.
— Я не поеду, — немного резко ответила Настасья.
— Как «не поеду»? — приподнял густые брови боровик. — А чего тебе здесь высиживать?
А чего действительно здесь высиживать, коли родители и так уж все знают? Вот и путь к спасению, уехать и остаться живой, а на прощание Всеволоду все рассказать, чтобы сына берег, а там пусть верит али нет, то его дело. А дома, наверное, уж сугробы намело, снег пушистый на еловых лапах лежит — дернул резко за колючую ветку и хохочи, обметай подол от мягких снежинок, а тут-то больше все сосны… да слякоть.
— А снег у вас лег? — невпопад спросила Настасья.
— Чего? — не понял Вышата. — Снег? Да, уж покрыл, до Покрова еще. Так что, княгинюшка?
— По своей воле не поеду, — выдохнула Настасья, и очи защипало, — только если мой князь меня сам погонит.
— Не поедешь? — сузил глаза боровик, отчего от уголков глаз побежали глубокие морщины.
— Нет… только по воле князя.
— Слава тебе, Господи, — неожиданно выдохнул Вышата, расслаблено откидываясь на лавке. — Знал, что не подведешь. Думал, не может вот так наша умница-раскрасавица смалодушничать, свои обиды выше народа да княжения поставить, не может. Да и не ошибся.
Настасья растерянно захлопала ресницами.
— Так и держись, терпи, Настасьюшка, терпи. Христос терпел и нам велел, — Вышата опять настороженно оглянулся. — Нельзя нам сейчас с Дмитровом ссориться, никак нельзя. Отца твоего и мужа вместе в Орду кличут, сама понимаешь, что вместе держаться надо.
— В Орду? — обомлела Настасья.
«Удавят в Орде», — вспомнились ядовитые слова. А она в своих страхах про угрозу отцу и забыла!
— Да, царь их кличет, — подтвердил Вышата.
— Зачем?
— А кто ж то ведает. Только надобно держаться вместе, раздоры сейчас ни к чему, не ко времени. Понимаешь? Негоже им волками друг на дружку смотреть, бедой обернуться все может, оба горячие да дурные, — боровик обреченно вздохнул в густую бородищу.
 
— Здесь дурные люди шепчут, — ком застрял в горле, и слова никак не хотели произноситься.
Вышата терпеливо ждал, слегка склонив седую голову на бок.
— Здесь я случайно услышала, что отца в Орде убить хотят, — сухими губами прошептала Настасья.
— Это кто ж такое бает? Уж не муженек ли твой? — нахмурился боровик.
— Нет, подслушала я, бояре баяли.
— Врут все. Ежели подарками задобрим, да выходом откупимся, все ладно будет, — отмахнулся Вышата и его железная уверенность чуть успокоила и Настасью.
— С чего ж они так сказывали? — все же добавила она.
— Желаемое за правое выдают. Главное, князей чтоб не смогли стравить, — Вышата опять подался вперед, перегибаясь к Настасье через стол. — Ведь грамотицу ту треклятую отсюда прислали, да не просто так, а усобицу посеять.
«Выходит Вышата старыми костями по ухабам тряс не для того, чтобы меня забрать, а чтобы уговорить потерпеть, домой не ехать». В этом Вышата был похож на Ермилу, оба они с помощью молодой княгини пытались решить свои мужские дела. Вот только для Ермилы Настасья княгиней Дмитровской была нужна, чтобы при Всеволоде теплое местечко сохранить, а Вышата был радетель за родное княжество, за отца ее Димитрия. И Настасья со старым боровиком была согласна, все верно, и сама она ради даже худого мира готова все стерпеть…
Вот только как это тяжело понимать, что, как бы тебя не любили, а в жертву все ж принести готовы. И отец, видать, того же желает, раз не прилетел немедля сломя голову с войском, выручать оскорбленную дочь, а прислал хитрого Вышату на переговоры. И невольно всплывает горький вопрос — а коли б она родной дочерью князю Чернореченскому являлась, было бы по-другому? И выходит, что нет в целом мире, с его бескрайними далями, ни единого человечка, для которого она, Настасья, была бы всего дороже — выгоды, чести, долга, родины.
«Гордыня во мне говорит», — одернула себя молодая княгиня.
— А ты, голубка наша, не печалься, — долетели сквозь раздумья до нее слова боровика, — как из Орды живы-здоровы вернутся, отец тотчас за тобой пришлет, вызволим тебя, уж будь покойна. Выдадим замуж за доброго молодца. Помнишь сына Первака Храбра, как он по тебе вздыхал? А что, хорошая пара была бы, не послушал меня тогда отец твой, теперь вот хлебаем.
Сын боярина Первака, стеснительный полноватый юнец с прыщавым лицом, конечно, Настасью никогда не прельщал, но сейчас ей казалось, что может Вышата и прав, не на свое место байстрючку посадили, вот с того все зло и пошло. Всяк на своем месте должен быть.
— Скажи, ты Найдена, дядьку брата моего Ростислава знал? — смело посмотрела она старику в глаза.
— Отчего ж не знал, довелось повидаться, — так же с вызовом бросил на нее тяжелый взгляд Вышата, — я ж его и убил.
От установившейся тишины стало слышно, как постукивает по окошку раскачиваемая ветром ветка. Все у Настасьи в голове перемешалось — прошлое, настоящее, беспросветное будущее.
— Зла на меня не держи, княгиня, — кашлянул в кулак боровик, — зажал нас коршун этот в чистом поле, а мы с княгиней Еленой были, девки да бабы в обозе. Тут или мы его, или он нас. Да не думай ты об том! Ни к чему это. Отец твой Димитрий Чернореченский, остальное все мети вон, — Вышата разволновался, приподнимаясь с места. — Я ведь, когда тебя из Бежска привезли, крепко против был, советовал Димитрию тебя прочь отослать, а теперь вижу, все-то по воле Божьей было. Наша ты, душа чистая, радости сколько от тебя было, и мне, старику, перепадало.
 
— Скажи, а на Найдене том сапоги красные были? — пропустила мимо ушей хвалебную речь Настасья.
— Были, — замер Вышата, вскидывая правую бровь. — От князя Юрия Бежского в наследство сыну Ростиславу достались, а коршун тот чужое на себя напялил. В них и схоронили, отец твой Димитрий не дал покойника разуть.