Мастер карнавала

Фабель сидел на диване и лениво отщипывал кусочки пиццы. Шольц предложил забрать все материалы с собой, купить по дороге что-нибудь из готовой еды и поехать к нему на квартиру — вечер предстоял долгий, и было бы лучше не отвлекаться на постороннее.
— Если честно, то за эти годы я тоже понасмотрелся всякого, — заметил Фабель. — Я имею в виду — по работе. И как раз по этой самой причине и подал в отставку.
Шольц ухмыльнулся, глядя, как Фабель ковыряется в пицце.
— Извините, — сказал он. — Она без селедочного соуса.
— Забавно! — рассмеялся Фабель. — Вы все тут потешаетесь над нами, северянами, что мы едим слишком много рыбы. А причина в том, что мы живем на побережье и рыба для нас — самый доступный продукт питания. Вдобавок сказывается и наш вклад в общую культуру. Вы когда-нибудь слышали о гамбургском блюде под названием Labskaus? [9]
— Мне кажется, да, — ответил Шольц, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость.
— В Гамбург рецепт привезли скандинавские моряки, а уж мы поделились им с англичанами. Если спросить британцев, что такое Labskaus, они недоуменно пожмут плечами, хотя ливерпульцев шутливо называют scousers как раз потому, что это блюдо было так популярно в этом городе. Я хочу сказать, что наши предпочтения в пище определяются тем, что имеется под рукой, ну и, конечно, общением. Разумеется, сейчас можно отправиться в любой супермаркет и накупить чего душе угодно, но сложившиеся с древних времен традиции по-прежнему живы. Точно так же мы наследуем и предубеждения против определенных продуктов, что снова возвращает нас к Карнавальному людоеду. Мне всегда казалось непонятным существование запрещенных к употреблению продуктов. Возьмем, к примеру, свинину. Даже здесь, где поедается так много мяса, и к югу отсюда очень многие люди относятся к свинине [10] с большим предубеждением.
— Разве? — Шольц не скрывал сомнения. — Южнее экватора белых сосисок? [11]
— Даже там среди самых преданных почитателей мяса находятся люди, никогда не притрагивавшиеся к свинине. Свинина — один из самых табуированных продуктов питания на планете. Ее не едят ни мусульмане, ни иудеи, и есть основания считать, что ее запрещали употреблять в пищу даже шотландские горцы. Наверное, это объясняется схожестью свинины с человечиной. В том смысле, что мы живем в век ксенотрансплантации, когда генетически модифицированные свиные органы пересаживаются людям. Племена в Папуа-Новой Гвинее вообще называют человеческое тело «длинной свиньей».
— Думаете, потому, что мясо свиней и людей похоже?
— Полагаю, что это может быть связано с генетической памятью о временах каннибализма. А наше неприятие этого явления рассматривается как показатель цивилизованности. В девятнадцатом веке колонизация часто оправдывалась тем, что осуществлялась ради спасения туземцев от самих себя. А увлечение каннибализмом приводилось в качестве главного свидетельства дикости.
Шольц сделал несколько глотков пива.
— Мы намеренно скрыли от прессы подробности обоих убийств и ограничились заявлением о том, что есть некоторые детали, известные только нам и убийце. Мы даже не подтвердили наличие связи между обоими убийствами. Вы тут справедливо заметили, что сама мысль о людоеде, разгуливающем на свободе, может посеять в людях панический ужас. А прессе только этого и надо.
— Значит, вы допускали, что убийца может оказаться людоедом, еще до того, как я об этом упомянул?
— Да, — подтвердил Шольц. — Но я не был уверен в этом так, как вы. Я просто подумал, что размер вырезки может быть не случайным. Фунт мяса. — Последние слова Шольц произнес на английском. Немного помолчав, он снова принялся за пиво. — Как по-вашему, есть шанс, что наш парень руководствуется не сексуальным каннибализмом, а чем-то иным? Учитывая, что на месте преступления не было найдено следов семени?
— Отсутствие семени не означает, что эякуляции не было. Он может быть просто слишком осторожным, чтобы оставлять улики. Не исключено, что он мастурбирует позже, когда покидает место преступления. Но мы можем вполне допустить, что имеем дело все-таки не с сексуальным каннибализмом. А вдруг убийце просто нравится вкус человечинки. Так сказать, ничто человеческое ему не чуждо.
 
— О вкусах, понятно, не спорят, но что здесь может нравиться?
— Некая теория утверждает, что благодаря наличию сложных протеинов в мышечной ткани человека некоторые люди, поедая ее, могут испытывать необыкновенный подъем, своего рода эйфорию. Другие полагают, что в человечине каннибалы находят необходимые для жизни компоненты, отсутствующие в других продуктах. Но существует природная недопустимость каннибализма. И для людей, и для животных она выражается в прионовых болезнях: «коровьем бешенстве», куру [12] и тому подобном.
— А если наш убийца просто расширяет свой кругозор, ищет новых острых ощущений? Хочет узнать, каково это — отведать человечины?
— Я сам люблю хороший бифштекс, — сказал Фабель. — Но не думаю, чтобы смог отправиться на пастбище и убить корову, чтобы его отведать. Обычно мы стараемся не думать об источнике того, что потребляем в пищу. Один американский журналист, как-то подкупив служителя морга в Париже, разжился куском свежей человечины, а потом описал свои ощущения при приготовлении и поедании ее. По его словам, человечина напоминает телятину. В любом случае убить — причем дважды! — для удовлетворения эпикурейского любопытства — это нечто! Я склонен считать, что наш убийца скорее всего удовлетворяет какую-то свою сексуальную фантазию.
Шольц собрал коробки из-под пиццы и вышел на кухню, а Фабель воспользовался его отсутствием, чтобы внимательно оглядеть жилище кёльнского детектива. В нем удивительным образом сочеталась практичность и неопрятность, характерные для любой холостяцкой квартиры. Комнатные растения в горшках засыхали от недостатка влаги, и Фабель едва удержался, чтобы не попросить лейку. На книжных полках царил порядок, и у Шольца была внушительная коллекция фильмов на дисках, расставленных в алфавитном порядке. В кажущемся хаосе квартиры ощущалась какая-то удивительная и тщательно продуманная организованность. На стенах висели на редкость удачные художественные репродукции и большая афиша кёльнской театральной постановки «Макбета». Фабель вспомнил ссылку на Шекспира в присланных ему материалах. Шольц вернулся с двумя бутылками пива и расчистил место для папок на журнальном столике.
— Вам нравится Шекспир? — поинтересовался Фабель.
— Не все. Никогда не читал его на английском — слишком плохо его знаю. Но «Макбет» мне нравится. Я помню, как в детстве смотрел фильм «Макбет», снятый Орсоном Уэллсом и дублированный на немецкий. Мне ужасно понравился главный персонаж. Этакий законченный злодей. Но для нашего случая гораздо больше подходит «Тит Андроник».
Фабель улыбнулся. Судя по внешности и поведению, в Шольце было трудно распознать столь тонкого знатока Шекспира.
— В свое время я даже подумывал о том, чтобы стать актером, — смущаясь, признался Шольц. — Наверное, мне больше нравилось быть кем-то другим, чем собой.
— Вообще-то игра актера и работа полицейского — это две большие разницы!
— Да я серьезно никогда и не рассматривал такую возможность, — продолжал Шольц. — Мой отец был полицейским и очень… практичным человеком. Он положил конец моим мечтаниям и в общем-то не оставил мне выбора.
— Что ж, театру не повезло… — улыбнулся Фабель, совсем не представляя Шольца в роли злодея Макбета. Неожиданно он подумал о другом, вполне реальном злодее и почувствовал, как внутри все сжалось. — А как проходит ваше другое расследование? — спросил он как бы между прочим.
— Убийство в «Биаррице»? Трудно сказать. Если честно, я стараюсь не очень в него вникать. Другая специфика. Там есть кому заниматься… БКА и Управление по борьбе с организованной преступностью вцепились в него как бульдоги.