Витязь в кошачьей шкуре (СИ)

Он уплощился и заурчал, подбираясь девушке под ласкающую руку. Та легонько потрепала баюна за ухом:
— Давай, сосредоточься…
Овраг на карте Василий узнал. А дальше — никак. Лес и лес, тропинки какие-то, болото… Ничего не пищит, не каркает и не приближается. Вроде вон Кощеев замок на горе, и все. Больше никаких примет.
— Ну ладно, — похлопал по карте доможил. — Давай иначе попробуем.
На хуторах, отдельных усадьбах и нескольких зажиточных домах, отмеченных там и сям, вспыхнули огонечки.
— Вот жилье, которое ограбили, — крякнул Севериныч. — Примерно по кругу. А что у нас в середине?
— А ничего, — Луша почесала щеку. — Заброшенное кладбище. Все чернолесьем поросло. Часовенка вроде еще стоит, хоть и накренилась.
— Вот в часовенку я бы и сходил.
Луша потянулась и глубоко вздохнула:
— Я и сходила. Ничего там нет. Пара медных монет позеленевших — вся добыча. Я их к вещдокам приложила и в опись внесла. Если там что и хранили, то унесли, когда Вася от них сбежал.
— Так ты что же, предлагаешь им его вернуть? — пошутил домовой. — Чтобы они все скраденное на место положили?
— Я? Нет!
Она хотела вскочить, но тут же вернулась на крылечко, встрепанная, с красными пятнами на щеках.
Василий притворился, что спит. Даже ухом не дергал, когда над ним муха вилась.
— Дедушка-соседушка! Время идет, а меня все сильнее к баюну тянет. Севериныч, может, я с ума сошла? Он же кот!
— Под звериной шубой далеко не всегда зверь, — отозвался мудрый доможил. — И под красотой лица далеко не всегда рыцарь.
Луша покраснела.
— Ты о Кощее? Так это не я, это все зелье.
— Ой ли? — усомнился Севериныч и похлопал вскинувшуюся Лушу лапищей по плечу. — Ты у нас девочка большая, сама разберись. А я в это ваше бабское «люблю-не люблю» лезть не нанимался.
— Но ты же знаешь!
— Как коням гривы расчесывать, как девкам веснушки сводить, — загибал пальцы доможил, — как ведьм от хлева отваживать, чтоб молоко не выдаивали… Как дите в люльке качать. Хотя нет, в этом деле домовая кикимора справнее. А в любощах — нет, не разбираюсь. Иди делом займись, дурь из головы и повыдует.
Луша очень недовольная ушла в дом, унося карту подмышкой.
  
Глава 16
 
С этого вечера что-то пошло не так. Или все так. Только Василий по глупости этого не понимал.
— Что ж ты мне душу-то рвешь, когтями теребишь? Ты баюн али кто? Признавайся!
Василий пык-мык, пасть раскрывает, а голоса нет. Один только мяв.
И нет бы проявить сочувствие — Луша его из горницы выставила! Вот так взяла и выгнала. Вместе с мисками и подушкой, на которой он спал. И с когтеточкой.
Ну, насчет мисок и когтеточки он, положим, погорячился. Попробуй столб перенеси! Так навес на дрова рухнет.
Да и миски наполнялись кашей, кусочками мяса и свежей водой, как по расписанию. Василий подозревал в этом особую магию, свойственную домовым, а значит, и Северинычу. Порции тоже меньше не становились — наоборот. Взамен Вертлюжинский староста попросил только дохлых мышей на крыльцо не класть. Ему приятно и все такое, но гости самоуправы, пожалуй, не одобрят.
Но подушку Василия Луша из-под своей кровати выкинула.
Не сказать, что он не обиделся. Обиделся, и сильно.
Ночуя в пыльной конторе под мышиный писк и скрип сгрызаемых важных документов, баюн все не мог заснуть, все перебирал, на что Луша обиделась, за что прогнала. А вдруг просто другой у нее есть, осенило Василия. Мысль была гаденькая, как плешивая мышь: и жрать противно, и выкинуть жалко.
А раз так, то вот он сейчас! Баюн скакнул на добычу. Вот он сейчас подбросит Лушке подарочек на кровать. Мышь очнется да как побежит! Она в одну сторону, хахаль в другую. А Лушка визжать будет!
Василий аж зажмурился от наслаждения, представляя эту сцену. Слабо-слабо дергался в стороны кончик хвоста.
Только внутри все равно свербело не по-хорошему. Мелкая месть отвергнутого ревнивца. Да не такая уж и мелкая! Василий подхватил мышь в зубы и выпрыгнул наружу.
 
Обежал дом. Лушино окошко было открыто. Свет горел, ложился на подоконник, мешаясь со светом луны. Влажный туман плавал по лугу, окутывая травы и поднимаясь едва ли не до усов Василия. Он чихнул.
И вспрыгнул, оглядывая диспозицию и прикидывая, как бы ловчее подбросить мышь на кровать.
Никакого постороннего мужчины там не было.
А Луша плакала.
Гардероб был раскрыт. И на глазах Василия она отодрала календарь с дверцы — тот, что с его портретом. Угол оторвался. А она комкала глянцевую бумагу в кулаке. А после уселась на пол спиною к печке и, разглаживая календарь на колене, вовсе уж горько зарыдала.
Василий не выдержал. Выплюнул мышь под сирень — та шустро кинулась наутек. Спрыгнул в дом и прошелся вдоль Луши, щекоча хвостом руки и мокрые щеки. Боднул башкой, мол, чего ты. Замурлыкал: «Не плачь!»
Луша подняла наплаканные глаза:
— Вася, Васенька! Все она мне наврала, суженого напророчила. А ты меня любишь, я знаю. И Севериныч намекал. Что мне делать⁈
Ну, не плакать для начала, а то у меня лапки промокнут.
А Луша отложила календарь, так и не решившись разорвать или бросить в печку.
— Идем со мной.
И не пошла законопослушно в двери, как полагал Василий, а тоже выскочила в окно.
Что делать? Должен же за дурехой проследить кто-то умный, чтобы не устроила беды. Прыгнул следом. Брезгливо дернул лапами от ледяной росы.
Вверху, высоко-высоко, светила похожая на серебряную монетку луна. Обращала заливной луг в росе в расшитый жемчугами плат. Туман наползал от реки, шевелился белым зверем, выбрасывал пряди. И чем ближе Луша с Василием подходили к реке, тем гуще становился. И поднимался, укрывая едва ли не с головой. Мир был зыбким, в нем кричали то ли неведомые птахи, то ли насекомые. И брачующиеся жабы вели рокочущий речитатив.
Луша шла босиком почти бесшумно, точно плыла. И казалась иногда Василию такой же призрачной, как мир вокруг. Тогда он хватался зубами за ее платье.
А она чесала баюна за ухом и гладила по лобастой голове.
— Мы к колодцу идем. Волшебному. Он на границе яви и сна. Держись ко мне ближе, хорошо?
Ну конечно, он ее защитит! Девушке страшно. А он же витязь, хоть там и кот. Витязь в кошачьей шкуре.
— Было мне годков одиннадцать, что ли… — Луша опять погладила баюна за ухом, заставляя разомлеть. — Родители на ярмарку уехали, обещали мне пирогов привезти да булок сладких, если хорошо себя вести буду.
Замерцала у нее на губах улыбка. Даже сквозь туман видна.
— Мне крепко-накрепко было сказано ворота не открывать и чужих на двор не пускать. А она в окно постучалась. Махонькая старушка-нищенка. Попросила хлебца, а после яблочко сорвать. Уж очень ей хотелось яблочка. А за то мне суженого обещалась нагадать, к волшебному колодцу свести.
Луша переступила босыми ногами, точно роса кололась, и продолжила:
— Уж очень она жалобно просила. Я ставенки раскрыла, в окно вылезла и натрусила ей тех яблок подол. Все равно золотых, кроме меня, никто стрясти не мог. Яблонька ветки вверх уводила.
В этом Луша вся, подумал Василий, никогда ничего не пожалеет. И его спасла. Ой, как стыдно ему стало! И что плохо думал о ней, дескать, другого привечает, и что собирался подкинуть мышь… Он бы сквозь землю провалился от стыда, если бы та позволила.
Вот так, с чувством вины слушал дальше.
— Старушка поблагодарила и велела, как туман вечерний падет, из окошка вылезти и ее на задах деревни ждать. Батюшка с матушкой задерживались, никто меня за руку хватать не стал. А когда я пошла за нищенкой — уже поздно было. Могла в лес увести, чужим людям продать. Но она все честно сделала, к колодцу меня привела.
Луша остановилась на минутку и глянула в небо, где сверкало крошево звезд.
— Ой как я испугалась тогда! Колодец этот — он же между Навью и Явью лежит, словно сон. Сколькие там пропали! Сколько слухов ходило о нем в деревне! Мол, он в чужие миры ведет. Заступишь границу — и нет тебя. А может, просто тонули.