Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

— Отдай, — кричал тот, что был без нее. — Тебе она зачем? Отдай!
Он пытался сорвать с головы второго заветную каску, но хозяин крепко держал ее обеими руками и не отдавал. Свистели пули, и любая из них могла оборвать жизнь дерущихся, но они забыли об этом. Животный страх парализовал их мышление, волю, заставил забыть о чести, порядочности и даже человечности. Зациклившись на том, что без защиты головы можно погибнуть, что без нее опасно, потеряв человеческий облик, они готовы были на самое подлое, лишь бы спасти свою жизнь.
  
И вот, наконец, и на их счастье, мы пришли им на замену.
Начальник штаба завел нас в палатку. Тускло горела керосиновая лампа «летучая мышь». В палатке было сильно накурено, пахло потом, грязью и необустроенностью. За деревянным столом сидели несколько человек, играли в карты. На одном из них поверх спортивного костюма был наброшен на плечи армейский бушлат с майорскими погонами. Капитан Рыбальченко доложил ему о благополучном прибытии колонны и указал на нас.
— Командир батальона майор Пархомюк Александр Николаевич, — представился он нам, встав из-за стола.
Выслушав рапорта о назначении нас на должности, сказал:
— Ладно, завтра поговорим подробнее, а сейчас уже ночь, не до формальностей. Располагайтесь по свободным койкам. Отдыхайте.
— Александр Николаевич, вам жена и детишки посылочку передали, — сказал начальник штаба, поставив на землю большую картонную коробку, перевязанную бельевой веревкой.
— Вы разберитесь сами, что там в ней есть, и выставляйте все на стол — будем кушать, а я пока почитаю письмо, — попросил он одного из офицеров, а сам, подсев ближе к лампе, углубился в чтение.
Заметив, как погрустнело лицо комбата, офицеры забеспокоились.
— Александр Николаевич, какие там новости из нашего Тахта-Базара? — деликатно задал ему вопрос один из сидящих за столом.
— Да не очень радостные, — помолчав, ответил комбат. — После нашего ухода в воинский городок ввели другой полк. Наши семьи оказались никому не нужными. Мало того, вновь прибывшие офицеры и прапорщики ходят по квартирам и требуют у жен немедленного выселения из занимаемого ими жилья. Многие ведут себя по-хамски, пристают к женщинам, устраивают скандалы, пьянки, дебоши. Новое командование полка уже уволило многих женщин нашей бывшей части с работы. Делается все это бесцеремонно и внаглую. Они в панике, не знают что делать, к кому обращаться за помощью и справедливостью. Одним словом — бардак и безнадега!
Настроение передалось всем офицерам, многие из которых служили вместе с комбатом в одном полку и одном гарнизоне. Разлив водку, чокались алюминиевыми кружками, стаканами. Пили, вспоминая свои семьи, желали Александру Николаевичу и его детям, жене, приславшим этот нужный и своевременный подарок, всего самого доброго. В палатке стояли несколько одно- и двухъярусных солдатских кроватей. Не раздеваясь, я прилег на одну из них. Очень хотелось спать, но сон был каким-то тревожным, тяжелым. В голову лезли разные мысли. Было холодно. За столом все еще сидели, вели разговоры.
— Юра, ты в курсе, что твои партизаны тоже завшивели? — спросил комбат командира роты.
— В курсе, товарищ майор. Только как здесь не завшиветь, если не помыться, не побриться. К тому же они ехали на сборы, как на прогулку: многие ничего с собой не взяли, думали, что их всем обеспечат здесь, другие, пока сюда добирались, распродали все, что можно было, поэтому так и получилось. Хотя я вот, кажется, и моюсь, и бреюсь, и за собой строго слежу, а все равно — полюбуйтесь.
С этими словами он запустил руку под поясной ремень, пошарил там рукой и, вынув ее, раскрыл ладонь для общего обозрения.
— Ничего себе! — раздался удивленный голос.
Из любопытства я тоже подошел к столу. Офицеры рассматривали что-то маленькое, бело-серенькое, наподобие жучка.
— Это бельевая вошь, — пояснил ротный. Потом вновь сунул руку и опять достал такую же.
Я был шокирован. По меркам службы в Союзе командира подразделения за вшей у солдат давно привлекли бы к строгой дисциплинарной, а то и партийной ответственности. Там бы это событие расценивалось на уровне чрезвычайного происшествия. А здесь все как-то спокойно, буднично и как бы между прочим. И комбат не ругал ротного, и разговор тут же переключился на другую тему. Застолье продолжалось, и словно не было только что увиденных кровососущих паразитов, с которыми мы, как показало время, не расставались весь период службы в той стране.
Я не знал, как я должен был вести себя в данной ситуации. По должности я обязан был хотя бы упрекнуть ротного, посовестить его, но не молчать. А я смолчал. За какой-то час-другой пребывания в палатке я понял одно: что жить и работать теми методами, к которым мы привыкли в Союзе, нельзя, что здесь все по-другому. Как? Я пока не знал. Наверное, исходя из встречи и разговоров с офицерами, поведения самого командира батальона. При знакомстве он произвел на меня впечатление думающего, требовательного и порядочного человека. Сначала я, как негатив, отметил тот факт, что комбат запросто предложил всем распить привезенные ему несколько бутылок водки. Однако в ходе застолья, да в дальнейшем, убедился, что даже за столом офицеры относились к майору Пархомюку уважительно, с положенной долей офицерского такта и воспитания. И с кем бы по должности и воинскому званию мы ни встречались в будущем за столом, никому не давалось права злоупотреблять этим фактом. Комбата уважали, но никто и никогда не пытался спекульнуть на этом, делая себе из этого какую-то выгоду или послабление по службе. Во всем и всегда была мера. Но тогда, в темной и грязной палатке, я не стал делать поспешных выводов.
«Утро вечера мудренее», — сказал я сам себе, накрылся бушлатом и крепко уснул. Утром провожали партизан в Союз.
— Товарищи офицеры, разрешите к вам обратиться!
К нам подошел пожилой солдат из партизан.
— Объясните, пожалуйста, кто такой Амин, я в том смысле: кто он — друг или враг? Когда нас призывали на сборы, то говорили, что он друг Советского Союза, и именно по его просьбе наши войска вводятся в Афганистан. Но когда мы стояли у контрольно-пропускного пункта для перехода через границу, по радио передали, что Амин — это агент ЦРУ, что он враг нашей страны. Как это понять?
Мы, дополняя довольно скудные знания друг друга, начали объяснять солдату то, что сами читали в газетах и слышали по радио, пока нас везли сюда. Что действительно Амин был сподвижником и другом Тараки — основателя Народно-демократической партии Афганистана, ее Генерального секретаря, и это дало ему возможность пробиться к власти. Затем он сначала просто изолировал Тараки от общества, а потом и физически уничтожил его. Поэтому он — предатель интересов афганской революции, убийца, а значит, и враг.
— Понятно, товарищ солдат?
— Не совсем. И все-таки я думаю, как же за такое короткое время он вдруг стал агентом ЦРУ? Такого же не может быть?
Честно говоря, мы сами еще не были в курсе нюансов политической борьбы, происходящей в стране пребывания, — события развивались так стремительно, что мы просто не успевали за ними следить, да у нас и возможности такой не было. Поэтому философствовать с солдатом и показывать свое незнание по данной проблеме ни у кого из нас не было желания.
— Товарищ солдат, а кто вам еще говорил, что Амин — враг?
— Комбат.
— Ну а комбату вы верите?
— Конечно, верю, но все-таки мне непонятно, — начал он снова развивать свою мысль.
— Ну а если верите, то нечего время попусту тратить, — прервал солдата командир роты. — Домой приедете, сами во всем разберетесь. А сейчас идите, готовьтесь к построению.
  
— Ну, дела — Тараки, Амин, Бабрак, так и язык можно с непривычки сломать, — произнес Владимир Пученков. — Как будем выживать в таких пещерных условиях, а, товарищи офицеры? Ну и занесла нелегкая! Эх, сейчас бы в родной гарнизон, на берег теплого моря! Не жизнь была, а сказка. А здесь даже воды нормальной нет для питья, — закончил он с горечью, поболтав пустой солдатской фляжкой.