Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

Кто еще?
Еще работники посольств и торговых представительств за границей. Вот, пожалуй и все. Гордости и радости нашей не было предела оттого, что нас, сопливых, поставили в один ряд с партийным руководством, выдающимися учеными и дипломатами и мы тоже можем — ну, так, в принципе — законно владеть валютой и тратить ее по своему усмотрению.
Вернувшись в палатку связи и улегшись на второй ярус, мы повели философскую беседу о редкой удаче, выпавшей на нашу долю. Валяясь поверх одеяла, свесив сапоги в проход, чтоб не запачкать постель, мы сделали открытие, поднявшее нас в собственных глазах.
  
Все, кто имеет валюту, чем-то обязан государству.
Партийные секретари обязаны важно надувать щеки на скучных собраниях. Ученые обязаны что-то там изобретать. Балерины обязаны вызывать восхищение своей игрой на сцене и ездить на гастроли «за бугор». Дипломаты обязаны пить коктейли на посольских приемах и носить неудобные смокинги и фраки.
Только мы с Рыжим не обязаны ничем и никому. Нам будут платить чеками уже за одно только то, что мы просто оказались по нужную сторону границы. И домой на дембель мы притащим столько шмоток, сколько унесем. И не надо ни папы — директора завода, ни мамы — заведующей базой. Мы сами по себе — золотая молодежь на полном импортном обеспечении. Сами все достанем и все приобретем.
Подумать о том, что за инвалютные рубли мы обязаны два года подставляться под пули и шагать по минам, у нас не хватило ума.
Наши философические излияния и взаимный восторг прервал Барабаш. После обеда он заглянул в палатку связи и бросил нам на второй ярус две фиолетовых книжечки в твердой обложке — УГиКС.
— Учите обязанности разводящего. Сегодня вечером оба заступите в караул разводящими. Ты, — он показал на Рыжего — первым разводящим, а ты — палец дедушки Барабаша переместился на меня, — вторым. Вопросы?
Я раскрыл Устав: интересно же, что там пишут про разводящих?
— А ты, — Барабаш не спешил уйти из нашей палатки и теперь обращался к Золотому, — учи обязанности дневального.
— Сань, — жалобно хлюпнул Золотой, — память у меня плохая. Сколько раз учил — ничего не запоминается.
Барабаш, похоже, не обрадовался тому, что у Золотого такая худая память. Он снова повернулся к нам:
— Товарищи младшие сержанты! Хрена ли вы тут бока отлёживаете, когда у вас солдат устав не знает? Будете учить вместе с ним до полного посинения. Перед разводом приду — проверю у всех троих. И не дай Бог!..
Куда уж яснее. Ну, за себя и за Рыжего я был спокоен: у нас за плечами была учебка в которой умели будить память даже в том, в ком она уснула, казалось, на веки. Сложнее было с Золотым. Парень сам признался, что находится в полном беспамятстве.
Будем лечить.
— Спорим, — предложил я Рыжему про Золотого, — что через двадцать минут будет знать обязанности дремального как свои пять пальцев.
— Нет, — Рыжий сделал свою ставку, — через пятнадцать минут он у меня все выучит.
Золотой переводил затравленный взгляд то на меня, то на Рыжего. Физически мы были сильнее и выносливее его. С любым из нас один на один он не выстоял бы и минуты и теперь с тревогой ожидал решения своей участи. Ничего хорошего ему не светило.
— Десять минут — и он выучит наизусть. Без запинки. Бьем?
Рыжий протянул руку для пари:
— Бьем. Десять минут. Время пошло. Банкуй.
Я подошел вплотную к Золотому и стал «строить» его:
— Товарищ солдат, СМИРНО!
Золотой сделал вид, что не понял приказа, и что сам приказ относится не к нему, а кому-то другому и даже сделал попытку отвернуться от меня.
Ребенок! Глупый и неразумный. Он не догадывался, что у меня в запасе есть методы и против Кости Сапрыкина и с любым дебилоидом я спокойно найду общий язык.
С двух ударов.
Хватанув в учебке бессмысленных изуверств через край, я был готов с превеликой охотой делиться полученным жизненным опытом с любым, особенно, если он младше по званию и слабее по морально-волевым качествам. Вчера мы с Рыжим вдвоем «построили» шесть старослужащих, пусть чмыроватых, но их было больше нас втрое и они были старожилами полка. А у одинокого Золотого не было никаких шансов устоять перед нами. Стены палатки деликатно скрывали от постороннего глаза те методы, которые я собирался применить к Золотому, чтобы надежно заштопать суровой ниткой его дырявую память.
В учебке нам читали краткий курс военной педагогики, из которого я вынес следующий постулат: существуют только три способа воздействия на подчиненных — убеждение, принуждение и личный пример. Первый и последний способы сейчас не годились и я решил прибегнуть ко второму, как самому доступному и безотказному. Ухватив Золотого за плечи я развернул его к себе лицом и не сильно, но чувствительно, двинул ему носком сапога по голени.
Есть такая косточка в организме — от подъема стопы до коленки. Не защищена она никакими мышцами, но имеет массу нервных окончаний, и даже самый слабый удар по ней отзывается в ноге острой болью. Сколько таких несильных ударов, от которых отнимается нога и выступают слезы, получил я в учебке? Сто? Двести? Триста? Кто их считал? Кто из курсантов до получения вожделенных сержантских лычек смог избежать этих ударов? Покажите мне такого!
Массу удобств и преимуществ имеет совсем несильный удар носком сапога по берцовой кости. Во-первых, больно. Во-вторых наглядно и доходчиво. В-третьих, никаких синяков на лице и туловище, а значит, никакой трибунал тебе не грозит.
Золотой взвыл от резкой боли и стал приплясывать на одной ноге, держась обеими руками за больное место. За потерю бдительности он моментально тут же и поплатился: одновременный удар двумя ладонями по ушам мгновенно избавили его от тягот и лишений воинской службы. «Словив мутного», а проще — попав в состояние легкого нокдауна, Золотой забыл о боле в ноге и стал беспорядочно перебирать перед собой руками в поисках точки опоры. Мне вовсе не хотелось, чтобы он упал и — не дай Бог — расквасил себе нос, поэтому, я дернул его за рукав и двумя пощечинами привел в чувство:
— А ну, СМИРНО, товарищ солдат!
Услыхав знакомую команду, Золотой выплыл из беспамятства и, хоть и мутными глазами, но вполне осмысленно посмотрел на меня. В его глазах сейчас читалась полная покорность и готовность с христианским смирением стерпеть дальнейшие муки.
Ну, и кто я, если не великий педагог? Рыжий даже вякнуть не успел в мою поддержку. Вся процедура заняла секунд, может, пятнадцать, а солдат уже готов к работе. К моей дальнейшей работе над его воспитанием. Сейчас мы с ним в два счета выучим обязанности дневального. И не только дневального, если успеем. Смешное дело: солдат устава не знает. Как же можно служить, не зная своих обязанностей? Это же курам на смех, а не солдат.
Вообще, в учебку связи набирали рекрутов «с икрой в глазах», смотрели даже на аттестат, чтобы был без троек. Но где набрать двести одинаково умных курсантов? Случались и среди нашего брата во хмелю зачатые «причуды генетики» с ослабленной памятью, которым никак не лезла в тупые головы уставная казуистика. Тогда наши затейники-сержанты прибегали к испытанному методу прочного и быстрого усвоения знаний, который я намеревался сейчас проверить на Золотом.
— Товарищ солдат, СМИРНО! — гаркнул я на Золотого, — товарищ солдат, вы слышите меня?
Золотой посмотрел на меня мутным взглядом:
— Слышу.
— Не понял! Товарищ солдат, как надо отвечать старшему по званию?
— Так точно.
— … товарищ сержант, — подсказал я ему.
— Товарищ сержант, — согласился Золотой.
— Младший сержант, — уточнил я.
  
— Так точно, товарищ младший сержант, — послушно повторил испытуемый.
Все. Клиент созрел. Теперь главное — не упустить то время, пока он «тепленький». Очухается, придет в себя — можно его часами колотить — толку не будет.
— Товарищ солдат, упор лежа — принять!
— Чего? — не поверил своему счастью Золотой.
— Рот закрой, уродец! Упор лежа — принять!