Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
Суздальцев, обходя стороною фургон, испытывал к нему глубинное отвращение и страх. Вошел в толпу, прислушиваясь к разговорам.
— Он, Семен-то, худющий, черный, все в своем драном свитере, в каком его взяли. Смотреть страшно, — охала женщина с особенным выражением лица, когда видят ужасное зрелище, от которого нельзя оторваться.
— Тюрьма не сахар. Будет знать, как людей убивать. Клавка-то была красивой, веселой. А он аспид.
— Все вино виновато. Глаза затмевает. Русского мужика вино губит, — глубокомысленно замечала Василиса, что жила у церкви. Злая новость оторвала ее от огорода; на голове кое-как накручен платок, руки в земле. — Вино, говорю, мужика губит.
— Да я бы тебя и без вина скалкой по башке стукнул, — беззлобно заметил возница сельпо, едва стоящий на ногах. — Вино ей мешает. Мешает — не пей, а других не кори.
— Я Кланьке говорила: бери ребенка и уезжай. Убьет он тебя, зверь. Нет, не послушалась. На хорошее надеялась. Вот тебе и вышло хорошее.
— Теперь ему вышка. Высшая, говорю, мера Семену, — произнес однорукий плотник Федор Иванович, то ли жалея соседа, то ли одобряя суливший преступнику приговор.
Суздальцев переживал, испытывал мучительное сострадание, будто случившееся в селе несчастье касалось его самого. Он уже стал частью деревенского мира, принимал к сердцу все, происходившие в селе происшествия. Суд касался и его, трогал за живое.
Он вспомнил, как зимой мчался в грузовике навстречу смолистым елям, мечтая о своем загадочном будущем, и Семен в замасленной телогрейке отказался брать деньги. Помнил, как приходила к тете Поле Клавдия, красивая, бедовая, с птичьим лицом и круглыми шальными глазами, жаловалась на мужа. Теперь ему казалось, что случившегося несчастья можно было избежать каким-то малым очевидным поступком, негромким добрым словом.
Он отошел от людей и, проходя мимо фургона, заглянул внутрь. В глубине была еще одна железная дверь с засовом и разомкнутым замком. Она была приоткрыта, и там, в тесноте, виднелась лавка, предназначенная для преступника. Из фургона, из его полутемной глубины, тянуло железным зловоньем, исходил тошнотворный жуткий дух насилия и страдания. Суздальцев с содроганием прошел, чувствуя, как потянулись к нему из фургона невидимые щупальца, затягивали вовнутрь. Мысль, что, быть может, в будущем его ожидает подобный фургон, железная дверь с запорами, охранники в тяжелых сапогах и мятых милицейских мундирах, — эта мысль среди солнечного весеннего дня была ужасна. Казалось, от нее солнце на мгновение потемнело.
Он кружил по селу, уходил в поля, чувствуя, как по мере удаления от жестокого железного фургона спокойнее и яснее его мысли. Но невидимый фургон влек его к себе мучительным магнетизмом. Петр не мог понять этого мира, в котором столько весенней красоты, озаренной природы, указывающей на чудесное преображение, — и одновременно темная ненависть, стремление людей мучить друг друга, зверски убивать топором, и так же зверски карать за это железной клеткой, сырым казематом, выстрелом в затылок.
Он вернулся в село. Подошел к клубу. И обнаружил в настроении людей перемены. Еще час назад люди осуждали убийцу, желали ему зла, находили в нем все немыслимые грехи и пороки. Теперь же люди сострадали, жалели, были готовы найти оправдание его свирепому поступку.
— Он-то, Семен, говорит: «Люблю, говорит, ее, люблю. И буду любить» — сообщала женщина, только что побывавшая в клубе. — «Убийца я, и нет мне оправдания. Убейте меня, расстреляйте. Все одно мне не жить без нее. Оставите жить, повешусь».
— Он, Семен, такой был душевный, безотказный. Что его попросишь, все сделает. Забор починит, полку прибьет, какой-нибудь винт привинтит. И денег не брал. «Что ты говоришь, тетя Вера. Какие деньги? Соседи».
— А я вам скажу, Кланька во всем виновата. Гулящая, изводила его. Какой мужчина стерпит, если его баба гуляет. Она его дразнила и мучила. Вот и довела.
— Она с Хохловым, зоотехником гуляла. Он их и застал. По ревности убил. Я говорю Хохлову: «Пойти в суд, признайся. Спаси жизнь человеку». А он, бесстыжие глаза: «Куда мне идти? Ничего не знаю. Мое дело сторона».
— Приговорят Семена к расстрелу. Судья злой, морда красная. Ни за что не простит.
— Господи, боже ты мой, за что такое?
И опять Суздальцев отошел от клуба. Вышел за деревню к реке, на крутой берег, под которым текла черная, с серебряными перекатами Веря. Весь дальний крутой берег был в цветущих черемухах, белый, пенистый, с тяжелыми волнами сладкого аромата. Он стоял над рекой, вдыхая сладость цветущих деревьев. Вспоминал, как недавно в темном дожде шел вдоль реки с Веркой, следуя за белым туманным огнем. И там, за дальним поворотом реки, в деревянной будке, окруженный дождем и туманом, он обнимал ее, гладил ее белую грудь, целовал сладкие жадные губы. Вдруг подумал, что будущее таит в себе столько зла, столько страшных испытаний. И эти дни деревенской жизни даны ему, чтобы он приготовился к этим испытаниям. Насладился красотой природы, прелестью женщины. Вкусил народных премудростей, которые потом, когда наступят испытания, спасут его от смерти. Сберегут от позора. Не позволят совершить злодеяние. Оттолкнут от него зло. Так думал Петр, возвращаясь к клубу.
Он услышал нестройный вой и стенанья. «Приговорили! К расстрелу!» Из дверей клуба выбегал народ, точно его оттуда изгоняла ужасная сила. Люди сбегали с крыльца, оглядывались, останавливались, выстраивая коридор. Сквозь этот коридор прошли судьи в синих мундирах, неприступные и спокойные. Крыльцо опустело, а потом на него вышел Семен. Руки его были отведены за спину. За ним шагал высокий милиционер, слегка подталкивая Семена. Маленький, в замусоленном драном свитере, худой, тот шел заплетающимися ногами и безумно вращал глазами. Глаза эти метались по небу, по избам села, по далекому полю, по берегу реки с цветущими черемухами. Словно он хотел в последний раз наглядеться на родные места, прежде чем его упрячут навсегда в глухой каземат с узким коридором и тусклыми лампами, и конвойные с винтовкой поведут его на расстрел.
Толпа кругом выла, причитала. Судьи сели в машину, и «Волга» умчалась. Семен старался поставить ногу на ступеньку фургона, срывался. Охранник мощным взмахом подсадил его, затолкал в глубину, замкнул железную дверь на засов. Фургон тяжело покатил, раскачиваясь. Народ валил прочь от клуба, как от проклятого места. Суздальцеву казалось, что на село упали сумерки от затмения.
С вечера он дожидался приезда Верки. Ходил мимо ее дома, что стоял на речной круче. Смотрел на занавешенные окна, синюю, с замочком терраску, закрытую калитку. В доме никого не было: ни Веркиной матери, тучной, на полных больных ногах женщины, ни дядьев, приезжавших иногда из города, — и тогда из дома доносилась гармошка, гудели хмельные голоса. Не было и ее самой. Он несколько раз ходил встречать автобус из города, издали смотрел, как выходит из него деревенский люд, побывавший в городе. Но Верки все не было.
Суздальцев выходил на кручу, глядя на белые от цветущей черемухи берега, слушал соловьев. В сумерках проходил мимо запертой калитки и темных окон, испытывая нетерпение, раздражение. И в том, как он бесшумно сновал мимо дома, было что-то звериное, осторожное, пугливое. И это тоже его в себе раздражало.
Наконец, уже в полной темноте загорелось оконце. Он прошел в очередной раз мимо дома, и из калитки выскользнула Верка, затянула его с улицы в палисадник, где начинали распускаться кусты сирени.
— Только приехала. А мамка в городе. В доме нет никого. Заходи на терраску.
— Ждал тебя, волновался…
— Вот сюда давай, в горенку, — она в темноте, не открывая дверь в дом, впустила его в темную, с крохотным мерцавшим оконцем комнатку. Там стоял широкий, с мягким одеялом топчан, пахло какой-то прохладной сладостью, из невидимых щелей дули сквознячки. Сквозь стены было слышно, как поют по всей реке соловьи.
— Я так тебя ждал…
Он ловил ее в темноте, желая поцеловать. Она отстранила его. Быстро, шумя одеждой, стала раздеваться, белея в темноте большой грудью. Он почувствовал теплый близкий запах ее тела. Хотел обнять, но она нырнула под одеяло, пахнула холодным воздухом.