Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
— Нехорошо ее, бабы, дьяволом звать. Нехорошо.
— А вот что я вам расскажу, — раздался голос тети Поли, и были в ее голосе загадочная глубина и вкрадчивость. Словно она была готова сообщить подругам заветную тайну, хранимую все эти годы в молчании. — Когда немец-то шел с Сафонтьева, ты помнишь, Катерина, прямо в поле напротив твоего дома бой был. Там наших невесть сколько полегло, и немецкий танк сгорел. Наши-то, кто уцелел, через Красавино уходили. Четверо ко мне зашли, чумазые, черные; на дворе зима, а они в летнем и без винтовок. И был там один ученый человек, вроде учитель или сын священника. Кожа да кости, обмотки мокрые, ноги стер до крови. «Что же, спрашиваю, теперь будет? Пропала Россия?» Он мне отвечает: «Россия перед Господом виновата, что церкви разрушала и царя убила, и это ей за все наказание. Но Богородица милостива. Если молиться, спасет Россию». Я их накормила, чем Бог дал, на дорогу проводила, и ушли. А наутро немец вошел. К тебе, Валентина, во двор машину поставил на гусеницах, выше избы. Все мы тогда думали, что России-матушке конец подошел, возьмут Москву. А через два месяца вдруг немец собрался и сам ушел, будто его какая сила гнала. И вот, когда наши вернулись, ко мне в дом тот самый ученый человек возвращается. Не узнать. Справный. Полушубок белый, шапка меховая, валенки катаные. Автомат на плече. «Зашел, говорит, к тебе рассказать про чудо». «Какое, спрашиваю, чудо?» «А вот слушай. Гнал нас немец аж до самой Москвы. Почти всех побил. В нашем окопе пяти человек не наберется. А против нас вся их силища. А сзади Москва беззащитная. Все, кто со мной были товарищи, винтовки побросали и пошли, кто куда. А я стал на колени, прямо в снежный окоп и стал молиться. «Богородице, Дево, спаси Россию». Молюсь и вижу, вдруг метель поднялась, фурьга, значит. Метет и метет, прямо немцам в глаза задувает. И идет в этой фурьге Пречистая Дева, вся в серебре. Как махнет рукавом, так немцев снегом засыплет. А за ней наши сибирские полки поспевают. Все молодцы, кто на лыжах, кто в валенках по снегу, все с автоматами. Немцам снегом глаза застилает, и они сибиряков-то и не видят. А нашим из-под крыла Богородицы все видать. Они бьют, немца сшибают. Так и погнали его прочь от Москвы. Вот, значит, как Богородица русских людей простила». Вот я и говорю вам, подруги, молитесь Богородице, и она наших мужей примет в рай и там их обласкает.
Они умолкли. Суздальцев слушал рассказ тети Поли и думал, что эта сияющая серебристая Дева летела перед ним по снежному полю, а он мчался за ней на своих красных лыжах. Та же чудная Дева в обличии березы приняла его под свои дивные покровы, послала ему с первой звездой волшебную птицу. И мир казался ему одухотворенным, полным волшебных тайн, которые ему предстоит разгадывать всю жизнь.
Через день он отправился к опушке, где поджидал его лесник Кондратьев, обещавший привезти из питомника саженцы, — крохотные елочки с комочками земли, в которых скрывались неокрепшие корни. Стал приближаться к опушке, отыскивая глазами великолепный шатер березы. Не находил. Приблизился. Стояла все та же телега, запряженная знакомой лошадью. В телеге зеленые, как мох, пушистые, с нежной хвоей, лежали саженцы. Кондратьев деловито накрывал их брезентом, чтобы солнце не иссушило корни. А вместо березы торчал огромный пень с неровным ступенчатым срезом. Вдоль опушки виднелись березовые дровяные поленницы, темнели пепелища от сожженных ветвей.
— Зачем? Зачем березу спилил? — с ужасом спросил Петр лесника.
— Да она мешала. Треть поляны занимала. Теперь распашем, елочки посадим. Хвойный лес полезный, деловой. Знаешь сколько из него можно изб сложить? А береза что, сорняк, сама по себе растет.
Суздальцев чувствовал, что случилось непоправимое несчастье. Вырваны из жизни и унесены несказанная красота и любовь, от которой осталось пустое невосполнимое место. И теперь всю жизнь он будет вспоминать волшебную березу с первой звездой, посулившей ему небывалое чудо, которое теперь ему никогда не достичь.
Глава 15
С утра в селе сажали картошку. На огородах горела и дымилась ботва. Возница сельпо Антон Агеев на своей тощей лошади вспахивал огороды, запинаясь хмельными ногами. Складывал в кошелку бутылки с водкой, которыми расплачивался с Антоном народ. Темнели вывернутые парные пласты. Было людно. Стояли на земле ящики и ведра картошки с сочными ростками. Сладко пахли голубые дымы, метался бледный огонь.
Суздальцев помогал тете Поле, которой все дни нездоровилось. Она часто укладывалась на кровать, но сегодня, превозмогая хворь, вышла на работы. Суздальцев отдавал ей ведро семенной «синеглазки» с фиолетовыми клювиками ростков. Она брала из ведра клубень, кидала в растворенную плугом землю, а Суздальцев шел следом с лопатой, забрасывал клубень бархатной рассыпчатой землей. Наслаждался, видя, как скрывается клубень в темной дышащей тьме, где его охватывают животворные силы. В нем начинается рост, движенье. В теплом влажном лоне земли происходит зачатье. И воздух слегка стекленеет, согретый невидимой жизнью.
Когда ведро опустошалось, тетя Поля перевертывала его вверх дном, садилась на него отдыхать. Суздальцев поднимал ком земли и рассматривал. Земля была живой. Казалось, из комка смотрит на него коричневый глаз. Он разламывал ком, и из него выпадал розовый дождевой червь, падал, извиваясь, в борозду, стараясь скорее пробуравить отверстие и спрятаться от палящих лучей. Иногда под ногами появлялась, начинала бежать большая, металлическая жужелица. Забиралась под земляной комок и замирала, выставив темное, с бронзовым отливом тельце. Иногда лопата рассекала личинку майского жука, и на землю изливалась липкая студенистая капля. Сквозь дым догорающей ботвы на огород слетал грач, иссиня-черный, с отливами солнца, с белым крепким клювом. Ходил в стороне, не приближаясь к людям, хватал из борозды лакомых червей.
— Вот спасибо тебе, Петруха, — сидя на ведре, говорила тетя Поля, положив на передник измазанные землей руки. — Будет осенью что на стол подать. А мешков пять продадим в город, добудем денег на ремонт крыши. А то она, бедная, воду не держит. — Она смотрела на свою старую избушку с косым крылечком и с поломанной резьбой наличников. — А что, Петруха, куда тебе дальше бежать? У меня оставайся, давай избу ремонтировать. Я ее на тебя отпишу. Мне, видать, недолго осталось. Сажать вон сажаю, а буду ли собирать, не знаю. — Она провела рукой по своему бледному, в капельках пота лицу. — Ну, да как говорится, помираешь, а рожь сей. Давай, Петруха, дальше работать. До обеда бы нам отсажать.
И они двигались дальше — маленькая, в розовом платочке и зеленом фартуке тетя Поля, кидавшая в борозду клубеньки, и Суздальцев, накрывавший клубни теплой землей.
Он думал, как привязался к этой женщине, сколько видел от нее добра, как открывалась в ней русская родная душа, искавшая в этом мире любой повод, чтобы обнаружить свою мудрость, красоту и любовь.
Обедали с тетей Полей, когда мимо окна пронеслась черная «Волга», редкая для этих мест машина. Следом прокатил уродливый зеленый фургон, обшитый железными листами, с маленьким решетчатым оконцем. Машины свернули к клубу. Послышались вопли, возгласы, и по улице потянулись люди, еще недавно сажавшие на огородах картошку.
— Господи Боже правый! — ахнула тетя Поля. — Никак суд приехал. Будут показательно Семена судить за то, что Кланьку убил! — И стала невзирая на нездоровье собираться. Снимала фартук, повязывала платок. Вслед за ней вышел и Суздальцев, отправился к клубу.
Клуб уже был переполнен, и внутрь не пускали. На крыльце стоял высокий милиционер с унылым лицом и сонными глазами. На его ремне висела потертая кобура с пистолетом. Если кто-нибудь хотел проникнуть в клуб, тот вяло поднимал руку, и этот взмах облаченной в милицейскую ткань руки останавливал нетерпеливых сельчан. У крыльца было людно, народ прибывал; весть о суде летела по селу, отрывая людей от огородов, и они, еще перепачканные землей, торопились собраться у клуба. Тут же стояла «Волга», на которой приехали судьи. Растворив дверцу, свесив ноги, сидел шофер в галстуке. И рядом высился тюремный фургон с растворенной дверью, подле которой стоял еще один охранник в форме и с пистолетом.