На шесть футов ниже (ЛП)

— О чем ты думаешь? — спросил Шесть, теплое дыхание коснулось моего уха.
— О том, как здесь спокойно.
Шесть пробормотал свое согласие.
— О чем ты думаешь?
— О том, как здесь темно.
— Вот что получаешь после захода солнца, — это было сказано с малейшим оттенком сарказма, и Шесть знал это, потому что сжал мои руки внутри куртки.
— Это мило.
— Тебе нравится темнота.
Шесть крепче притянул меня к себе.
— Тебе тоже.
Я хмыкнула.
— Это безмятежно.
Он выдохнул, развевая мои волосы. Прижавшись к моей спине, его тело расслабилось, больше не напрягаясь.
— У этого нет завершения — ты не видишь ни его начала, ни его конца. Это сумма всех этих вещей, — Шесть прижался губами к моим волосам, и я растворилась в нем. — Мы можем наслаждаться им лишь короткое время.
— Покоем?
— Покой не вечен.
Шесть не ошибся. Покой со мной длился все дольше и дольше, но он никогда не был вечным. Он покачал головой в мою сторону.
— Но в темноте есть определенная безопасность, не так ли? Она бесконечна. Как только ты в ней, ты в ней.
Я потерлась щекой о его куртку.
— Она постоянна, — я подняла на него глаза. — В отличие от моего настроения.
— Это нормально, — сказал Шесть, его теплое дыхание коснулось моего уха. — Потому что теперь я знаю. Я знаю тебя.
Я плотнее закуталась в его куртку.
— Наверное, это должно тебя напугать.
— Так и есть.
Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, и он убрал волосы с моих глаз.
— Это пугает меня, потому что я знаю, как сильно ты хочешь уехать. Я знаю, как трудно тебе оставаться. И все же ты это делаешь. Ты остаешься, — одна сторона его рта едва заметно приподнялась. — Я готов к этому. Мне потребовалось немного времени, чтобы подготовиться, но я готов.
Что-то в моей груди дрогнуло.
— Но я продолжаю все портить.
— Когда мы познакомились, ты не чувствовала угрызений совести за свои промахи. А теперь чувствуешь. Ты стараешься, Мира. И все, чего я когда-либо хотел от тебя, это чтобы ты старалась, — Шесть нежно поцеловал меня в лоб. — Я с тобой не в поисках совершенства. Я с тобой, потому что люблю тебя. Я хочу видеть, как ты борешься, пытаешься, заботишься о себе. И я вижу это. Я вижу, как ты спотыкаешься, но все равно встаешь на ноги. Ты пытаешься. И это одна из самых восхитительных вещей в тебе — то, что ты так стараешься функционировать в мире, который тебя подвел.
Я сжала его запястья так же сильно, как он сжимал мои легкие.
— Как ты можешь видеть во мне такие вещи? — спросила я, когда все, что я могла видеть, это ущерб, который я причиняла себе и другим.
— Потому что я действительно смотрю на тебя. Потому что ты можешь причинить мне боль, — его голос понизился и стал мягче, когда Шесть произнес следующие слова. — Потому что ты причинила мне боль. И я тоже причинил тебе боль, я знаю, что причинил.
— Любовь не должна причинять боль, не так ли?
— Кто сказал? Позволь мне сказать тебе кое-что, Мира. За эти девять лет с тобой я понял две вещи. Первое — если кто-то не стоит твоих страданий, значит, ты не можешь любить его так сильно, как тебе кажется. Если у них нет силы, чтобы причинить тебе боль, заслуживают ли они места в твоей жизни?
— И что второе?
— Что те, кто причинил больше боли, кто больше страдал, обладают большей способностью любить. И это то, что делает тебя чудом. Тебя столько раз подводили те, кто тебя любил. И все равно у тебя есть возможность полюбить снова.
Я переваривала его слова. Боль пронзила меня насквозь, это правда. Создавая дыры, которые я не знала, как чувствовать. А потом были моменты, когда любовь, которую я испытывала к Шесть, наполняла меня так сильно, что казалось, будто у меня нет возможности ее сдержать.
— Ты любишь глубоко, Мира. Потому что ты глубоко пострадала. Это делает для меня еще большую честь, что ты любишь меня.
— И я причиняю тебе боль — иногда намеренно, — а ты все еще любишь меня.
— Тот факт, что ты можешь, должен говорить тебе о том, как много ты для меня значишь.
Так и было. И это не испугало меня.
 
***
Вернувшись в дом, Шесть покормил Генри и вывел Гриффин на улицу, чтобы немного размяться, пока я работала над картиной. Это пронесло меня через последние девять лет, неосознанно начавшись как способ выразить свои чувства и со временем превратившись в скопление мыслей. Вихри были разных цветов, и если бы я могла угадать, то назвала бы цифру около ста, равномерно расположенных изогнутых линий.
Шесть подошел ко мне сзади, и я обернулась, загораживая ее, надеясь отвлечь. Картина не была закончена и, вероятно, никогда не будет закончена, и я не хотела, чтобы он видел ее, пока я не буду готова показать ее.
Я скользнула руками по его груди, по выступам твердых мышц под рубашкой. Мои руки коснулись его шеи и поднялись выше, по щетине и под вязаную шапочку, которую он носил зимой, чтобы согреть свою недавно обритую голову.
— Мне не хватает твоих волос, — пробормотала я, слегка царапая пальцами гладкую кожу его головы.
Шесть ничего не сказал, он просто наклонился ко мне. Он приблизил свой рот к моему виску и прижался. Как и в любой другой раз, когда он целовал меня, мой пульс подскочил. Я подумала, чувствует ли он его биение на своих губах.
— Счастливого Рождества, Мира.
Я закрыла глаза и прильнула к нему.
— Это твой любимый праздник.
Шесть издал короткий хмыкающий звук и повернул голову, прижавшись лицом к моему лицу. Щетина впилась в мою кожу, и я вздохнула с открытым ртом.
— Как ты думаешь, мы всегда будем чувствовать себя так?
Он не попросил меня уточнить.
— Я знаю, что так и будет.
Я открыла глаза и, взявшись рукой за его подбородок, повернула его лицо так, чтобы он посмотрел на меня.
— Почему?
Почему я? Шесть мог быть с любой женщиной, которая хотела его, с любой женщиной вообще. И все же он предпочел проводить свои дни и ночи со мной.
— Потому что ты обвилась вокруг меня. Даже если бы я захотел отпустить тебя, я бы не смог.
Я должна была обидеться, должна была возразить Шесть, что он не может уйти от меня, потому что я поймала его в ловушку. Но то, что я должна чувствовать, и то, что я чувствовала, были двумя разными вещами, и я не могла заставить себя чувствовать иначе.
— Я как опухоль.
Это было достаточно точно. Я знала, что как бы Шесть ни любил меня, какая-то часть его самого боялась меня, боялась того, что я могу сделать. Ему, конечно, но в основном себе.
— Если ты опухоль, то кто я? — мягко спросил Шесть.
Наш разговор, хотя и с мрачным юмором, был также немного отрезвляющим. Любовь была средством моего безумия, а Шесть был за рулем. Не потребовалось бы много времени, чтобы мое здравомыслие пошатнулось и покатилось вниз по склону в следующий сезон моих настроений.
— Ты — моя болезнь и мое лекарство.
Шесть обхватил мои щеки ладонями и наклонился ближе. Я вдохнула его запах и скользнула руками к его шее. Мы дышали ровно в том небольшом пространстве, которое разделяло нас.
— Я люблю тебя, — сказал Шесть, и его слова успокоили боль, которая жила в пространстве вокруг моего сердца.
— Я люблю тебя, — повторила я, потому что ему нужно было услышать мои слова. Потому что мне нужно было это сказать.
— Мира, — вздохнул он, воздух коснулся моих губ.
Прежде, чем его губы смогли произнести мое имя, я наклонилась и накрыла их своими. Губами я пробовала на вкус. Языком я охотилась. Пальцами я впилась в его кожу. Я надеялась, что мои прикосновения выжгут в нем воспоминания.
Шесть подхватил меня на руки и понес через всю комнату. Мы не успели дойти от гостиной до прихожей. Он прижал меня спиной к стене, прижав свои бедра к моим, прижав мою нижнюю часть тела к стене.
Отстранившись, его глаза встретились с моими в приглушенном свете. Зеленые глаза, которые значили для меня миллион вещей. Я скользнула рукой по его шее и сдернула с него шапку, бросив ее позади него.