Гражданская война (СИ)
— Не в обиду будь сказано, гражданин подполковник, они были бы бессмысленны несмотря на всю верность «союзничкам» царя, «временных» и Корнилова с Алексеевым, доведись им прийти к власти. Тайный договор Парижа и Лондона о неотдаче нам проливов независимо от исхода войны, это подтверждает. Как и всё поведение «союзничков» во время войны. Мы могли бы выиграть кампанию ещё в четырнадцатом году, ударив основными силами по Австрии через Карпаты и по Дунайской равнине, и выбив её из войны. Немцы остались бы без венгерского продовольствия, венгерской и галицийской нефти, чешских арсеналов, трансильванских, словацких и южнославянских руд, не говоря уж про многие десятки дивизий, а также без связи с турками и болгарами, которые вряд ли решились бы вступить в войну на их стороне, и под ударом в центр Германии по долинам Одера, Эльбы и Дуная. Но «союзничкам» и мировым банкирам что ими командовали, быстрая победа России была не нужна, ведь вместо нашего ослабления вышло бы усиление. Да и заработки на войне были бы куда меньше. Вспоминайте, как по приказу сэров и мусью Николай Никакой и его идиоты остановили наши войска, уже почти прорвавшиеся на Венгерскую равнину, отказались от высадки на Балканах через Болгарию, предлагавшую союз, и бились, как бараны о ворота об немецкие укрепления в Силезии, истратив все резервы и угробив армию Самсонова в идиотском наступлении в Восточную Пруссию, вместо того чтобы отрезать её наступая вдоль Вислы к бухте Данцига, а потом спокойно доедать понемногу. Но французский посол Палеолог валялся в ногах у Николая: «Спасите Парижик!» Парижик спасли, зато когда Макензен весной следующего года прорвал наш фронт, не дав добить Турцию и забрав Галицию, Польшу, Волынь, Литву, Курляндию и запад Белой Руси, в Парижике, не говоря уж о Лондоне, никто и не подумал нас спасать. Тот же Палеолог заявил: «Разве можно сравнить жертвы России с жертвами Франции и Англии? Со стороны европейских союзников сражаются и гибнут не некультурные крестьяне, а лучшие люди, образованные граждане, представители цивилизованных наций, интеллектуально развитые, сливки человечества. Для цивилизации их драгоценная кровь намного дороже крови невежественных и полудиких русских мужиков!» Вот так вот, вуаля! Отношение как к индусам или неграм каким! Зато когда у сэров и мусью начинало подгорать под Верденом или на Сомме, сразу: извольте наступать, русские союзники, подыхайте чтоб поменьше нашей драгоценной крови «сливок человечества» лилось. Или забыли как нам задерживали поставки оружия и боеприпасов под надуманными предлогами из-за чего так же не удалось добиться побед? Я считаю, что верить в какие-то союзы с такими вот — просто глупо. Иметь с ними дело — себя не уважать. Договорившись не отдавать нам Проливы, они сами похерили договоры о союзе с Антантой. Если одна сторона не соблюдает подписанные обязательства, для другой стороны будет идиотизмом их соблюдать. Николай Второй, подписав «союз до победы» с Парижем и Лондоном, и клянясь «воевать до конца», отрёкся, фактически отдав эти договоры на подтирку. Керенский, тоже клявшийся «победить или умереть» вместе с «союзничками», сбежал в женском платье, использовал эти договоры в ватерклозете по второму разу. А больше перед «союзничками» никто в России не обязывался. Ни я, ни мои солдаты и офицеры, ни прочий русский народ, да и насчёт вас сомневаюсь. Что до генералов Корнилова, Алексеева и их единоверцев из Секты Свидетелей Непогрешимости Союзников, то они, по сути, частные лица, выражающие только свою точку зрения. Их никто никем не выбирал, даже съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, как Ленина и его правительство, или народ в Одессе и уездах Херсонской и Бессарабской губернии, как Совет Государственных Комиссаров и меня в том числе. И самое лучше, что такие Антантолюбы могли бы сделать, будь они и правда патриотами России, это выехать к своим любимым союзникам, и в окопах в Бретани или на Балканах, доказывать им свою нерушимую верность. Хотя я не понимаю, как можно испытывать к этим... что-то кроме отвращения. Это какая-то загадка мировой психиатрии. Эти люди ещё недавно звались благородиями, но по мне, благородством тут и не пахнет, а вот лакейством сильно. Невольно вспоминается классик:
Люди холопского звания,Сущие псы иногда!Чем тяжелей наказание,Тем им милей господа!...Похоже, услышанные от Климова некрасовские строки окончательно сорвали какую-то резьбу в голове ротмистра, который с перекошенным лицом выдернул из кармана «наган» и выстрелил в полковника. Климов почувствовал, как в грудь его словно лягнул конь. Не будь позади стола, за который он ухватился, Михаил точно упал бы на сцену. При этом он мысленно поздравил себя с тем что идя на встречу с офицерами всё же надел под куртку (в неотапливаемом театре было холодно, все сидели в шинелях, бекешах, форменных флотских пальто) бронежилет, хорошо державший пистолетные и револьверные пули, так что вместо смертельного ранения ему грозил лишь большой синяк.
Следующие выстрелы ротмистра пришлись уже в потолок театра — сидевший рядом седой подполковник ударил снизу по руке с револьвером, и перехватив, задрал её вверх. В следующее мгновение другие офицеры рядом, вырвали и отбросили револьвер, а ещё через несколько секунд, солдаты из ДОВОДа, стоявшие в кулисах, скатившись со сцены, скрутили покусителя под громкий возглас подполковника:
— С ума сошли, ротмистр?! Забыли где находитесь?! Здесь вам не банда анархистов и не сборище одесских налётчиков! Вы русский офицер или институтка-истеричка?!
— Скотина! Какая он скотина! Предатель! — орал ротмистр, пытаясь вырваться, но ребята Анисимова держали его крепко.
— Надо думать, — произнёс Климов, уже встав ровно, и слегка зашипев от болезненного удара пулей сбившей дыхание, — докладывая об этой стрельбе генералу Алексееву, или Корнилову, или Деникину, вы, ротмистр, прибавите: «Мой генерал, я не дубина!», не так ли?
Полковник сморщившись сунул руку за пазуху куртки, и достал портсигар из нержавеющей стали, подаренный Муссолини в Милане (сам Михаил не курил, но носил курево с собой, на случай если потребуется угостить курящего собеседника, чтоб расположить к разговору), и погнутый попавшей пулей.
— Нет, действительно скотина! Начал палить как пьяные ковбои в американском кабаке, важному разговору помешал, испортил хорошую вещь…
— Гражданин полковник, — вмешался подполковник помешавший покушению, — ротмистр получил сильную контузию немецким «чемоданом» в Галиции прошлым летом, иногда у него шалят нервы.
— Я заметил, — усмехнулся Михаил. — Я дал слово, что все, кто придёт на этот разговор, уйдут свободно. Но это только для тех, кто со свой стороны блюдет договора. Контузии тут роли не играют, я сам контуженный на всю голову. Так что, в штрафбат его…
Ругающегося ротмистра, после обыска и полного разоружения, парни из ДОВОДа потащили на выход. Вместе с ним театр покинуло ещё некоторое количество офицеров, видимо единомышленников. Впрочем, Климов и не рассчитывал, что все собравшиеся воспримут его идеи.
«Баба с возу — воздух чище!» — подумал он, и после того, как в зале всё успокоилось, а сам он восстановил дыхание, продолжил:
— Надеюсь, по союзникам и обязательствам России теперь всем всё ясно?.. Добиваться осуществления своих интересов, нашей стране придётся как-то иначе, не надеясь на благосклонность правительств Антанты и не интересуясь их мнением. Мы не Румыния какая, чтоб вылизывать задницы великим европейцам, нам хватит своих сил. Я считаю, что русский офицер должен служить не союзникам, даже самым лучшим, а не таким как эти, из Антанты, а только своей стране и народу…
— С службой не всё так просто, гражданин полковник, — отозвался капитан-артиллерист с тросточкой. — После убийств солдатами и матросами офицеров в декабре прошлого года и январе-феврале этого, нам сложно будет доверять нижним чинам, и относиться к ним как своим.