Кикимора и ее ёкай (СИ)

— Тузик, это чего за такое? — шепотом спросила кикимора.
— Это ноппэра-бо, госпожа Мари-онна-сама, — ответил Шарик. — Он безобидный, не бойтесь. Уж от него-то я вас могу защитить.
Тем временем ноппэра-бо почтительно поклонился, и кикимора увидела между всклоченных волос проплешину. «Ну все как у людей», — мысленно вздохнула кикимора, отчего-то расслабляясь. Плешь на голове у ёкая сделала его каким-то даже родным, что ли, близким.
  
Дух без лица, поклонившись, отвернулся и пошел куда-то вбок, прямо в черно-красное марево. Теплым светом мелькнул огонек его фонаря.
— Приглашает следовать за собой, — шепнул Бобик.
— А мы приглашаемся? Или ну его? — так же шепотом спросила кикимора. Но у каукегэна ответа на этот вопрос не было. «Как госпожа Мари-онна-сама решит», — мудро слился он от ответственности.
— Ну, была не была, — решила тогда кикимора и зашагала вслед за безликим.
  
Глава 19. Вежливые деревья
 
Шли они недолго.
Тьма потихоньку стала расступаться. Кроваво-красный туман трусливо начал жаться по бокам от узкой тропинки, которую высвечивал фонарь жутковатого ноппэра-бо. Наконец впереди замаячил низкий частокол, а за ним в туманной красноте смутно угадывались очертания какого-то жилища.
А когда они в сопровождении безликого подошли ближе, кикимора ахнула от восторга.
Потому что там, за этим низеньким частоком, была ее воплощенная мечта.
Все вокруг было в приятных осенних тонах. Красная листва ухоженных деревьев в свете уютных фонарей, низкая, выцветшая трава. Дом, стоящий чуть поодаль, был небольшой, построенный в традиционном японском стиле. Он был украшен резными деревянными балками. Темное, почти черное дерево, из которого был построен дом, притягивало взгляд. К дому было пристроено боковое крылечко, которое вело к тихому темному озерцу-онсэну, окруженному болотной травой. По обе стороны от дома располагались статуи пузатых демонов на львиных лапах, пугающие оскаленными мордами. Статуи были покрыты мхом, и серый камень едва просвечивал сквозь зелень. Их такого же зеленоватого камня была сделана дорожка, которая вела к дому.
Перед домом виднелась небольшая полоска земли с медвяными дикоросами, от которых ностальгически заныло в где-то в душе. Тут и зверобой, и пестрые лепестки космеи, и черная мята, и ярко-красные лилейники. Их было особенно много — красные, высокие, изящные. У кикиморы аж сердце сжалось — у ее дома на благовещенских болотах была очень похожая полоска цветов позади домика. Только лилейники были привычные — рыжие, тигровые, которые, как сорняки, вырастают где им вздумается.
Но это было не самое впечатляющее. Прямо у дома росло настоящее украшение усадьбы — огромное роскошное дерево. Черный, под немыслимыми углами извивающийся ствол. Алые, как кровь, листья с резкими острыми гранями. И аура, исходящая от дерева, настолько темная, что даже воздух близ него подрагивал, как будто оно было раскаленным.
— Какая красота! — восхищенно сказала кикимора, задрав голову вверх. В ее зеленой радужке отразились алые блики листьев. Отразились — и затерялись там навсегда.
Красный лист, спланировав с ветки, упал кикиморе прямо на открытую ладонь. Лист был тонкий, но плотный, теплый. По нему пробегали прожилки и венки. Если присмотреться, можно было увидеть, что они пульсируют живым красным соком. Об лист действительно несложно было порезаться — его грани и углы были очень острыми, будто заточенными.
— Спасибочки, деревце, — сказала кикимора, лаская пальцами теплый древесный лист, и на всякий случай поклонилась. Хотя это уже начало входить у нее в привычку. Дерево вежливо поклонилось ей в ответ.
«Ишь ты, даже деревья вежливые», — немножко с завистью подумала кикимора, вспомнив неотесанных лешаков и голосящих чуть что мавок и русалок. С такими пойди, вежливой побудь — сожрут и не подавятся. Красивые, конечно, веселые, но нахальные…
Безликий ноппэра-бо, пока кикимора восхищалась деревом, уже подошел к дому и приветственно распахнул раздвижные двери. На руке кикиморы с беспокойством завозилась змейка — дар Омононуси. Каукегэн тоже как-то весь неуютно съежился.
— И чего это вы испугались? — спросила кикимора и с удовольствием вдохнула местный воздух. Ей тут почему-то было очень даже неплохо. Почти как дома.
— Ма-ри-онна-сама, ради вас хоть к демону в логово, — смело сказал каукегэн, всячески демонстрируя готовность героически помереть ради хозяйки. Такая у него была японская прошивка — быть готовым умереть. Истинный самурайский дух.
— Ну, раз так, то пошли. Приглашают же, некрасиво отказываться, — сказала кикимора, и, не обращая внимания на мнительного, по ее мнению, Бобика, поднялась по ступеням и вошла в приветственно открытые двери.
  
Глава 20. Дзашин
 
Дзашин устал. Великого бога разрушения, войны и смерти до икоты доконали собственные последователи.
Организовали секту, потом культ, поклоняться начали, убивать всех налево и направо, дары приносить, записочки писать, чтобы, значит, получить чуток удачи для своего злодеяния. Дзашин на записочки не отвечал, отмалчивался. Дары не принимал. Вот только силы-то божественные все равно росли на слепой вере как на дрожжах, жаль только, что удовольствия все это давным-давно не приносило.
Дзашин воевал уже много-много веков. Вот как порожден был однажды на заре времен великой богиней Идзанами, умершей матерью всего сущего, так и воевал. А потом что-то так надоело, что сил никаких не было. И бросил великий Дзашин, наводящий ужас на ёкаев, богов и смертных, это неблагодарное дело. Полностью переосмыслил свою жизнь, так сказать.
Пару раз, конечно, с катушек слетал напрочь, было, было такое за долгие века его существования. И проклинали его, и забывали, и снова возрождали. Всякое случалось.
Но то, что сейчас творится — это уже вообще ни в какие рамки.
Ему покоя хочется, умиротворения, чтобы никто не лез, чтобы никто из богов-воителей на его место не целил, чтоб ну просто хоть один несчастный год пожить без интриг и разборок, без жуткой темной ауры, которая вместе с кровью струится по божественным венам. Репутацию хочется подмоченную восстановить, с соседями наконец подружиться. Поточить кухонные ножики, а не катаны, научиться готовить правильный рамен. Складывать философские прекрасные хайку и танка. Рисовать нежную японскую акварель на рисовой белой бумаге. Может, даже пасеку завести, благо, прям возле дома растет дерево-демон Дзюбокко, которое на свежей крови замечательно цветет. А уж свежей крови хватает, ее Дзашину литрами в жертву приносят. Чего делать-то с ней? Солить? Нет, можно, конечно, приготовить анадару, но это было не самое любимое блюдо Дзашина, хоть и деликатес.
Вообще репутация у Дзашина так себе. Оно и неудивительно: лет с тысячу с лишним назад, получив кучу неучтенной маны, Дзашин слетел с катушек и пошел рубить направо и налево. Досталось тогда всем: и людям, и ёкаям. А все потому, что в славной стране Япония, в людском мире, вдруг зародилось совершенно удивительное сословие воинов «сабурахи», что переводилось как «защищать хозяина». «Сабурахи», или самураи, так благозвучнее и понятнее нашему уху, были малые воинственные, и пошла бесконечная череда завоеваний. Во славу Дзашина и господина махали катанами направо и налево, головы с плеч рубали только в путь.
Потом как-то поутихло, и голова у Дзашина в порядок пришла. Надолго. Лет сто назад опять куча последователей появилась, бога войны снова с катушек сорвало, как раз во время печально известных битв это случилось. Меньше тогда стало и ёкаев, и людей. Тогда культ Дзашина расползся не только по Японии, а еще дальше ушел. Страшное дело, страшное… Семь великих богов счастья тогда худо-бедно справились, на Дзашина недоброе затаили, дали ему последний шанс, мол, если повторится такая заварушка, то по-другому придется разговаривать. Дзашин внял.
  
Вот после этого на много лет настали тишина и покой. Дзашин уже обрадовался, готовился было совсем на покой уйти, запечатать себя в мире ёкаев навсегда, а тут на тебе — культ во имя его создали. Да какой! Пожалуй, даже во время самураев такой воинственности в людях не было.