"Фантастика 2024-14". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

У Радомила было много вопросов – как это дочка псковского воеводы оказалась в Себеже, появилась, как рассказали ему его люди, невесть откуда? И с чего это у псковитянки имя варяжское? Почему у нее такие странные спутники – мальчишка с оружием, девица с горящими зелеными глазами, похожая на ведьму, да раненый волхв? В какой переделке они побывали, если у всех четверых одежда изорвана и в кровавых пятнах? Но Радомил не стал расспрашивать девушку. Решил, что придет момент, и его странные пассажиры сами ему откроются – хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Но не дождался. Он взял их на борт своего кумвара, хотя им нечем заплатить. Пожалел раненого волхва, устрашился Перунова гнева. Или же все-таки эта совсем молоденькая псковитянка так тронула его? Все одно, он плывет в Киев – отчего же не помочь? Поглаживая бороду, Радо-мил прошел на ют, к кормчему.
– Не спится, хозяин? – поинтересовался кормчий.
– Ночь больно тревожная. Гляди, непогода еще пуще разыграется.
– А и ладно! Вода нынче высокая, мели не страшны. Тутошние места я добре знаю.
– Ну-ну! – Радомил посмотрел вперед, на нос, где колеблющимся пламенем горели факелы. – До Киева еще далече.
– Коли боги подмогнут, к завтрашнему вечеру по Подолу ходить будем, на баб смотреть.
– Тебе бы, Дюжа, только бабы. Держи весло крепче. Пойду, вниз спущусь.
– Что пришлые эти? Наши бают, волхв-то совсем занемог.
– Занемог. Видать, от раны у него горячка. – Радомил помолчал. – Знать бы, где он рану эту получил!
– А нам-то что? Лишь бы то язва моровая не была. Уж больно плохо он выглядел, волхв этот, еще когда в Себеже на кумвар его вели. А уж теперь и совсем разболелся.
– Не, то не язва. Моровый веред бы его давно прикончил. А следить за ними надобно в оба. Волхв этот меня беспокоит зело. Мыслю я, он из Перуновых бойцов, я про них еще юнаком слышал. Особые это бойцы. Их на нежить натаскивают. Посох у него, видал, какой? С тайными знаками и серебром окованный. Вот и думаю я – не в бою ли с нежитью волхв этот ранен?
– И что?
– А то не ведаешь! Нежить всякая бывает. Иная нежить через укус человека в себе подобного превратит.
– Чур меня! – Дюжа испуганно схватился за шолку на своей могучей шее. – Вскую говоришь, хозяин. Или с умыслом пужаешь?
– Не пугаю, предупреждаю только.
– Зачем тогда взял их на кумвар?
– Девиц этих жалко стало. Больно баские девки, одна другой краше. Коли светленькая эта, Ольга, правду говорит, то она псковскому воеводе дочерью приходится. И Олегу-князю сродственница.
– А коли брешет?
– Чую, не лжет она. Особая это девица. Какая-то сила в ней есть непонятная. Да и волхва нельзя без помощи оставить, Перуна гневить.
– Ох, гляди, хозяин, как бы доброта твоя до беды не довела! А то взять и выбросить их всех за борт.
– Чего удумал! Наших, русских – за борт? Девчонок, волхва больного? Нешто я хазарин поганый? Довезу их до Киева, а там будь что будет.
– Беды бы они какой нам не принесли. И потом – корысть нам с них какая? У них и за душой ничего нет. – Кормчий внезапно оскалил зубы в глуповатой улыбке. – Или на девку какую глаз положил, а, хозяин?
– Нелепо говоришь. Я человек простой, и жена у меня есть. За доброту мою мне воздастся. А ты лучше за рулем следи. Больше пользы будет.
  
II
 
Кривой Олав быстрыми шагами продвигался по узким улочкам Подола, спеша к гавани. Некоторые из встречных горожан узнавали княжеского сказителя, кланялись, осведомлялись о здоровье. Олав отвечал сухо и скупо, на ходу, шел дальше. Еще вчера скальд узнал, что в Почайну вошел торговый корабль из Херсонеса. Теперь же Олав спешил на встречу с его капитаном. Сообщить новости и получить вознаграждение.
Когда-то Олав служил еще соправителям киевским Аскольду и Диру. Потом, когда дружина Аскольда и Дира пошла походом на Ромею, отправился с ними – и попал к грекам в плен. Олав до сих пор с трепетом вспоминал тот страшный день, когда его вместе с десятками других пленников, славян и норманнов, вывели на форум в центре ромейского лагеря, окруженный железными рядами стратиотов, и войсковые палачи начали вязать пленников и калить на огне стальные зазубренные вилы. Олав стоял в толпе пленных и думал о том, что умрет бесславно, как раб, корчась под раскаленным железом палачей. Вот тут-то и подошел к нему рослый ромейский офицер в богатом панцире и красном плаще и спросил на хорошем норманнском языке:
  
– У тебя на шее была гривна. За что получил?
– За хорошую службу, – отвечал Олав.
– Ты прославленный воин?
– Я слуга княжеский. И скальд.
– Скальд? – Офицер, казалось, был удивлен. – Сказитель? Выходит, ты и грамоте обучен?
– Обучен, – ответил Олав.
– Клянусь скалами Афона! Одноглазый рапсод! Впервые в жизни вижу грамотного норманна. – И офицер что-то сказал по-гречески солдатам охраны. Солдаты захохотали, палачи вместе с ними. Олава немедленно вывели из толпы пленных, а потом для прочих пленников началась экзекуция, и Олав мог наблюдать, как палачи выжигали глаза его товарищам по несчастью. Он слышал вопли и стоны, шипение железа в глазницах, дышал воздухом, пропитанным смрадом горящей человеческой плоти, и лоб его покрыла испарина, а руки тряслись от страха, как у запойного пьяницы. Никогда прежде Олав не испытывал такого ужаса. А потом офицер вновь подошел к нему и велел идти за ним в шатер.
– Я могу сейчас же отдать тебя палачам, варвар, – сказал ему офицер. – Они выколют тебе уцелевший глаз, отрубят пальцы и вырежут язык, чтобы ты больше не мог сочинять свои мерзкие песни. Клянусь Богом, ты это заслужил. Но я подумал, что ты можешь принести пользу моей стране. Я пощажу тебя, и ты вернешься на родину. Но за это ты будешь глазами и ушами империи в доме своего господина. Выбор за тобой. На форум, к палачам, ты всегда успеешь вернуться.
Олав сам плохо помнил, что с ним тогда происходило. За него будто говорил другой человек. Но он сказал «да», и офицер одобрительно кивнул. Через некоторое время его отправили в другой шатер. Здесь Олава встретил тучный лысый человечек с безбородый лицом, облаченный в расшитую арабесками хламиду Человечек долго расспрашивал Олава о Киеве, об Аскольде и Дире, о войске, с которым князья напали на Ромею. Олав отвечал охотно, но старался не смотреть толстяку в глаза – взгляд безбородого почему-то пугал его.
– Завтра мы обменяем тебя на нашего офицера, который попал к варварам в руки, – сказал в итоге человечек. – Твой плен окончен. Но помни, что римское око теперь до самой смерти будет следить за тобой. Будешь служить нам преданно и усердно, станешь богатым. Попробуешь обманывать нас – пожалеешь. Тебя найдут, когда ты нам понадобишься.
Всю ночь Олав пытался заснуть – и не мог. Закрывал глаза – и память воскрешала перекошенные от боли лица киевлян, шипящие в крови железные вилы, крики боли и ужаса, довольные лица палачей. На рассвете его посадили в телегу и куда-то повезли – потом оказалось, к берегу. Там стоял один из норманнских драккаров. Олав вернулся к своим соплеменникам, но радости почему-то не было. Князья вызывали его к себе, говорили с ним – он же лишь смог рассказать им о том, как ромеи поступили с пленными.
– А тебя что пожалели? – спросил его Дир.
– Умаялись они, – ответил Олав. – Меня и прочих на другой день должны были казнить. А потом вот решили обменять.
– Повезло тебе, – сказал Дир и похлопал скальда по плечу. – Поди, отдохни. Говорить потом будем.
Разговор с князьями, которого Олав так боялся, почему-то так и не состоялся – скорее всего, Аскольд и Дир в своих заботах просто о нем забыли. Поход вскоре окончился, и киевское войско повернуло обратно, уходя из ромейских земель. Олав вернулся в Киев. А потом пришел Хельгер с новгородцами, убил Аскольда и Дира, и Олав начал складывать песни теперь уже для Хельгера. Прошло много времени – год или поболее, – и воспоминание о ромейском плене начало стираться из памяти Олава. Но только подошел к нему однажды на улице Киева какой-то незнакомец и предложил пройти с ним для важного разговора. Так Олав узнал, что ромеи не забыли о нем, и получил первое задание – прознать, собирается ли Хельгер вести войну с хазарами на востоке или же идти на запад. Олав вначале испугался, но незнакомец вручил ему мешочек с серебром – и княжеский сказитель взял деньги. Отказаться от серебра он не мог.