"Фантастика 2024-14". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Снег в проулках был чист, никаких следов.
– Здесь пахнет кровью. И смертью, – сказал Рорк.
– Скверное место, – заметил Турн. – Эй, друг, что тут у вас…
Ирландец осекся на полуслове. Дорога, по которой вел их одноглазый, вывела воинов к центру села, на площадь у церкви. Зимний лиловый сумрак сгустился еще не настолько, чтобы скрыть то, что было на этой площади.
В центре площади, на перекладине, висели два голых тела – мужчины и женщины средних лет. Вздувшиеся, покрытые инеем лица еще не расклевали вороны, но глаз у мертвецов не было, только черные ямы, в которых бугром намерзла кровь. Чуть в стороне, в снегу, лежало привязанное к четырем вбитым в землю колышкам за ноги и за руки тело девочки лет шестнадцати, голое, с неестественно вывернутой головой. Живот девочки был вспорот от промежности до грудины, и какие-то ночные падальщики уже успели выдрать из раны внутренности. В сумерках голые тела на виселице казались фиолетовыми, а тело в снегу – черным.
– Великие боги! – только и мог сказать Турн. – Так вот как воюют эти парни…
– Это наш голова и его жена, – сказал одноглазый, – а девочка в снегу – их дочка. Дьяволы хотели ее забрать, и мать пыталась ее защитить. Вот лорд Гаэрден и приказал дать пример устрашения. Девочку изнасиловали и убили на глазах родителей, а потом уже и их самих…
– Дьяволы?
– Господин, я не знаю, как их и назвать. Одно знаю, как перед Богом говорю – нелюдь это. В аду им место, нигде больше.
– Туда мы их и отправим, – сказал Рорк. – Всех, старик, до последнего.
– Почему же вы не похоронили этих несчастных? – спросил Турн. – Ведь три дня прошло.
– Господин сейчас сам все увидит. Только подождите здесь, я привяжу собак.
Одноглазый заковылял к церкви, за оградой которой продолжали остервенело лаять собаки, исчез в калитке. Стало совсем темно. Ледяной ветер стих, но Рорк ощущал озноб. Невидящие глаза повешенных были обращены в пространство, куда-то над ним, но молодому воину казалось, что мертвецы смотрят на него. В их лицах было что-то страдальческое, какой-то отпечаток душевной муки, навсегда оставшийся в скованных смертью чертах. Черные подтеки крови на щеках усиливали это впечатление. И Рорк подумал, что должны были испытывать эти люди, глядя с веревками на шее, как насилуют и потрошат дочь – и смертельный холод прошел по его спине, будто стоял он на лютом морозе совершенно нагой, как эти висельники.
– Господин! – Одноглазый уже был рядом, тянул за рукав. – Идем.
За оградой запах смерти был еще гуще, еще тяжелее. Рорк услышал тихое, едва различимое пение, напоминающее колыбельную – женский голос тянул что-то на одной ноте. Снег скрипел под ногами, мороз окреп. Одноглазый забежал вперед, крестясь, открыл двери церкви. В лицо пахнуло теплом, страхом, кровью, болью, гниением, смертью.
Турн не удержал возгласа ужаса. В церкви было много людей – десятки, все жители Фюслина, мужчины, женщины, дети, старики, и у всех глаза были завязаны окровавленными тряпками. Одноглазый протиснулся к человеку в длинной темной одежде, поцеловал ему руку и опустился на колени.
– Это норманны, святой отец, – сказал он. – Они пришли из леса. Норманны, не наемники.
Громкий вздох, полувой, полушелест, пронесся по церкви. Слепые ощупью двинулись к выходу, где продолжали в оцепенении стоять. Турн и Рорк протягивали к ним руки, улыбались, и эта тихая скорбная радость напоила не знавшие до сего дня страха души норманнов мертвящей жутью.
– Норманны! – всхлипывал священник, которого вел одноглазый. – Мы молили Господа о милости, и он спас нас. Он привел избавителей. Теперь мы не умрем! Возблагодарим же Господа, братья и сестры! Осанна! Осанна!
Слепые тихо опустились на колени и дребезжащими голосами затягивали псалом, и так ужасны были звуки этого пения, что два воина великой отваги и мужества бросились вон из церкви, чтобы прийти в себя, опомниться от увиденного, потому что никогда не видели они ничего более ужасного, чем эти несчастные слепые, поющие хором благодарственную молитву.
  
Рорк вернулся еще до полуночи с тушей косули на плечах, и уже через час во дворе церкви запахло супом и жареным мясом. Одноглазый помогал стряпать, а слепой священник рассказал, что случилось с его паствой.
– Сначала пришел купец, – говорил священник. – Он брел с севера, и из пустых глазниц его текла красная слизь, замерзая на морозе. Мы привели его сюда, и я попытался помочь ему. У несчастного был бред. Он все время говорил о какой-то девочке, о королеве, о прокаженных – странными и страшными были его слова. Мы оставили его в приделе, и я собрался наутро после службы ехать за лекарем. Тут и появился герцог Гаэрден со своим отрядом. Мы не испугались – ведь Гаэрден наш, гот по крови. Только вот люди его были похожи боле на зверей, нежели на людей. Все низкорослые, грязные, раскосые, в вонючих шкурах, аки вампиры. Это Аргальф привел нечисть богопротивную в наши земли! Гаэрден потребовал с каждого двора по овце, по мешку муки и по серебряной кроне, но где нам было взять требуемое. Я вступил с герцогом в спор, просил не трогать крестьян. А тут один из этих зверообразных воинов увидел Урфриду. Девица она красивая… была красивая, миленькая, чистая, как райская роза. Голова-фермах, ее отец, бросился на выручку, и жена его с ним, дочку, значит, отбивать. Жена головы насильнику в глаза плеснула горячей смолой из мазницы. Вот Гаэрден и рассвирепел… Вы видели, что стало с нами, с фермахом, его женой и дочкой. Гаэрден приказал всем смотреть, как… Потом всем глаза выкололи, пощадили только одноглазого Модриха. Гаэрден, смеясь, оставил нам его в поводыри. А мне за мое заступничество… Прости им всем Господь! Прости им всем Господь!
– Отец Бодрих, сам слепой, врачевал нас как мог, – добавил подоспевший с чашкой бульона Модрих. – Меня послал за едой, только эти свиньи все выгребли подчистую. За три дня шестнадцать человек у нас умерли от горячки, я их тела сволок в яму за храмом и там снегом присыпал. А тех с перекладины снять не смог. Сил не было.
– Господь прислал вас нам на спасение, – добавил священник. – Мы уже только просили Господа уменьшить наши мучения. Теперь мы не умрем. Вы спасли нас.
Турн разливал горячий суп, Модрих с Рорком кормили самых слабых с ложки. Слепые ели с жадностью, с кровавыми слезами. Турн качал головой – очевидно, что немногие из этих бедолаг смогут выжить без нужных снадобий. А здесь даже хлеба с паутиной нет.
Одноглазый Модрих отвел Турна к раненому купцу – тот лежал особняком от остальных в домике священника. К удивлению Турна, раненый заговорил с ним на чистейшем норманнском языке.
– Ты знаешь наш язык? – изумился Турн.
– И еще четыре, добрый человек. Как твое имя?
– Турн, сын Шолахана. Я ирландец, но служу в норманнском войске, у достославного Браги Ульвассона. Со мной его сыновец Рорк Рутергерссон, многие другие славные ярлы, которые пришли освободить эту землю.
– С вами большой отряд?
– В Фюслин мы пришли вдвоем.
– Как жаль!
– О чем ты, друг?
– Я надеялся, что вас много. Было бы вас хотя бы десятка два…
– А тебе какое до этого дело?
– Не сердись. Я должен довериться тебе, потому что иного выхода у меня нет. Только обещай мне… – раненый тяжело вздохнул, – обещай мне, что выслушаешь меня до конца… и не убьешь, пока я не закончу свой рассказ.
– Странная просьба. Хорошо, я обещаю тебе.
– За своего друга тоже пообещай.
– Обещаю. Ну же, говори.
– Нет, постой, я должен просить тебя еще об одном. Поклянись своими богами… жизнью своей, что выполнишь все, о чем я попрошу. Выполнишь – и не предашь.
– Ты, приятель, потерял глаза, но можешь потерять и голову! – в нешуточном гневе заорал Турн. – За такие слова…
– Прости меня, – слепой протянул к Турну руки, и такие боль и отчаяние были в этом жесте, что гнев ирландца мгновенно стих. – Я говорю это не потому, что не доверяю. Я… я сам предал!