Шуруп

Терентьев включил громкую и спокойно заговорил:
– Борт «Кайман», субъединица, диспетчеру Семёновского космодрома. Сажусь по выделенке в прим-сектор.
И демонстративно отключил микрофон.
– «Кайман», что за дела? – немедленно возмутился диспетчер. – Может, вам ещё ковёр постелить? Рулите в общую зону, не баре!
Отвечать Терентьев не стал. Зато соизволил объясниться с Виталием:
– Ты можешь задать резонный вопрос, стажёр, зачем мы привлекаем к себе внимание, если стремимся выглядеть серыми мышками? Отвечаю: ни одна падла не должна приближаться к нашему глайдеру, пока мы занимаемся делами. А это возможно, только если глайдер находится в прим-секторе: там специальная охрана, без допуска вообще не прорвёшься, а места бронируются заранее, с миллионом согласований. Но места заранее мы никогда не бронируем, чтобы ни одна падла, если она всё-таки захочет забраться к нам в глайдер и там пошарить, не успела навести мостики и всё согласовать, потому что при должном усердии и достаточном времени возможно организовать пропуска даже в прим-сектор. На усердие мы повлиять никак не можем. А на время можем, что сейчас, собственно и происходит. Понятно?
– Понятно, – кивнул Виталий. – Но тогда у нас не получится быть серыми мышками. Любой прибывший подобным образом поневоле привлечёт внимание…
– А у нас с тобой на лбу написано, что именно мы прибыли подобным образом? – с привычной иронией переспросил Терентьев. – В полку будет известно, что некий корабль сел в закрытом секторе. И всё. Как это связать с нами? Скорее уж подумают на адмиралитет или каких-нибудь шишек из гражданских, а их, кстати, в полку всегда в достатке. Ну и плюс сейчас догребёт «Бизон» с космодрома, на котором уйма нового народу. Я тебя уверяю, какие-то там два шурупа-интенданта в глазах аборигенов меньше всего будут ассоциироваться с глайдером из прим-сектора.
– Разрешение на парковочку у нас, конечно же, есть? – не сомневаясь в положительном ответе уточнил Виталий.
– Конечно же, есть, – подтвердил Терентьев. – Одно у меня, второе у тебя. Это наши пропуска, стажёр. С ними тебя пропустят хоть в кабинет президента, хоть в служебную зону термоядерки, хоть в женскую баню.
– ёлки-палки, – Виталий нахохлился. – Как-то я не привык быть равным богам.
– Богам мы не равны, увы, – вздохнул Терентьев, кажется, немало удручённый этим обстоятельством.
– «Кайман», вашу мать, вы что оглохли? Посадку в прим-секторе запрещаю! – заорал диспетчер, видимо только сейчас убедившись, что шурупский глайдер не собирается менять курс и коридор.
Виталий вопросительно уставился на мастера. Было даже интересно, как Терентьев диспетчера осадит.
Терентьев сумел удивить: он вообще не стал разговаривать с диспетчером. Только проворчал под нос:
– Всегда одно и то же… Полгода не прошло, как я точно так же тут садился, – уже забыли.
Микрофон он включить не подумал, так что единственным хоть сколько-нибудь заинтересованным слушателем воплей диспетчера оставался Виталий.
– «Кайман»! Ты у меня под трибунал пойдёшь сразу после посадки! Ну-ка, представился, живо! Фамилия, звание, должность?
Виталий покосился на мастера – тот выглядел так, будто вот-вот мерзко захихикает.
Но всё-таки не захихикал, сдержался. А секундой позже Виталий внезапно понял: Терентьев просто мелко мстит за их теперь общую второсортность в глазах флотских. За вечного «шурупа» в обращении к себе. Как может – без вреда общему делу, но мстит.
И, в общем-то, он в своём праве.
Диспетчер ещё долго разорялся, сулил кары небесные, даже матюкнулся пару раз, что в эфире категорически не поощрялось, но «Кайман» остался нем, как рыба. Глайдер просто шёл на посадку, и помешать ему не могло ничто: местные истребители просто не успевали взлететь, даже если кто-нибудь и осмелился бы отдать им команду проучить молчаливых нахалов.
Но комитет по встрече диспетчер всё-таки организовал. Когда глайдер аккуратно коснулся покрытия в самом центре одного из стояночных пятачков, к нему спешили пятеро пехотинцев в полной боевой и роняющий на бегу кепку офицер, возможно даже тот самый диспетчер, но, скорее всего, не он, а дежурный по космодрому или кто-то из его подручных.
 
Виталий погасил системы и разблокировал двери.
– Вещички с собой, в ближайшие сутки мы сюда вернёмся вряд ли. Морду кирпичом, на вопросы не отвечаешь, просто стоишь у меня за плечом, – командовал Терентьев, вынимая из сейфа свой кейс-дипломат и выуживая из-за сидения сумочку. – Всё, пошли.
Виталий, исполненный любопытства и воодушевления, вышел из глайдера, подождал, пока выберется и захлопнет дверцу Терентьев, кликнул дистанционкой, спрятал её в карман и приготовился наблюдать.
Семёновцы набегали слева, точно на Виталия, а Терентьев пока обходил глайдер.
– Ну, шурупы, ну мать вашу, – заорал метров с двадцати офицер, кажется лейтенант. – Оружие на землю, руки на глайдер! Вы арестованы! Где пилот?
Виталий, как учили, спокойно стоял, ничего не предпринимая. Просто смотрел как офицер и пехотинцы приближаются.
Тут из-за носового обтекателя появился Терентьев. Сумка его висела на плече, в левой руке мастер нёс дипломат, надо сказать придававший немало солидности, а в правой держал прямоугольник пропуска. Держал на уровне лица, штампом вперёд.
– Интендантская служба генштаба, – холодно произнёс он, останавливаясь рядом с Виталием. – Уймись, лейтенант. Ты думаешь, мы полезли бы в прим-сектор, не имея на это права? Иди, читай.
Пехотинцы наконец добежали и взяли прибывших в полукольцо, а заодно и под прицел плазменных ружей.
Лейтенант-семёновец орать перестал, отпустил, наконец, козырёк кепки, которая на ветру сваливалась с головы, протиснулся между пехотинцами и подошёл к Терентьеву.
Хмуро изучив надписи на пропуске и штамп «Везде», он тронул бусину переговорника у уха:
– «Фагот»! – позвал он кого-то. Видимо, этот самый «Фагот» ответил, но Виталий с мастером этого, естественно, не услышали. – Есть у них пропуск, есть… Везде. Придём – проверишь, как я тебе тут проверю? Есть под конвоем.
Он убрал руку от уха и то ли с досадой и поэтому часто умолкая, то ли просто ещё не отдышавшись от забега, сказал Терентьеву:
– У меня… приказ… отконвоировать вас… к дежурному… для проверки… документов.
Значит лейтенантик этот не дежурный по космодрому, а, наверное, из охраны. И, похоже, сомневается – подчинятся ли ему нагрянувшие шурупы.
– Веди, лейтенант, – милостиво позволил Терентьев.
Тот, явно чего-то ожидая, мялся. Потом переспросил:
– Так, а пилот-то ваш где? Велено всех привести.
– Он пилот, – Терентьев кивнул на Виталия и добавил: – И скажи своим: пускай соблюдают дистанцию в пять метров и держатся подальше от этого чемоданчика.
Лейтенант тупо заморгал, словно был не в силах представить пилота в шурупской форме. Потом встрепенулся, глянул направо-налево, на своих лбов, коротко осведомился:
– Поняли, бойцы? Табарез впереди, Женгини слева, Куковлев справа, остальные замыкают!
Один из пехотинцев, надо понимать – Табарез, сделал «налево-кругом» и зашагал к ближайшему зданию. Терентьев коротко обернулся и неуловимым движением головы приказал Виталию следовать за собой, после чего направился за Табарезом. Виталий пристроился рядом с мастером, чуть левее и на полшага отстав.
Левее, поскольку дипломат Терентьев держал в левой руке и получалось, что с этой стороны Виталий мастера и дипломат дополнительно как бы прикрывал. Решение это было инстинктивным, но, без сомнений, верным.
Лейтенант пристроился было ещё левее, но Терентьев, не поворачивая головы, произнёс:
– Пять метров, лейтенант! Тебя это тоже касается.
Офицер-семёновец засопел, но подчинился – в свою очередь приотстал.
Так они и промаршировали через прим-сектор лётного поля, то ли под конвоем, то ли с почётным караулом.
Дежурный по космодрому, лысоватый рослый майор, едва взглянув на Терентьева, в сердцах сплюнул на пол: