Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

Барону было за пятьдесят лет. Его лицо с первого взгляда поражало своей бледностью, мешковатой, обвислой кожей, бесцветными глазами навыкате и крысиными зубами. Он был настолько уродлив, что Джиму даже стало его жаль. Затем он заметил взгляд Геделя, тот знал, какой эффект производила его внешность, и теперь ждал, как отреагирует Джим. Казалось, во влажных сизых глазах барона промелькнул и тут же исчез триумф. Со второго взгляда Джим оценил то, как тщательно был одет барон: безукоризненный покрой его пиджака, идеальную белизну воротничка, лоснящиеся черные волосы, прилизанные так, что казались приклеенными к черепу. Барон оказался настолько же тщеславен, насколько безобразен; это было интересно.
— Герр Тейлор, — сказал гофмейстер, даже не пригласив его сесть, — я понимаю, что его королевское высочество лично назначил вас к себе на службу. Разумеется, я не смею вмешиваться в решения принца. Но я должен сообщить вам, что при дворе совершенно нет вакансий. Все должности заняты, домашней прислуги у нас достаточно, а за безопасностью днем и ночью следит дворцовая стража. Вы понимаете меня? Для вас здесь нет должности и нет работы, соответственно жалованье вам здесь платить не будут. Его высочество, насколько я его понял, предполагает, что вы будете жить вместе со слугами. Комната, в которой вы провели прошлую ночь, требуется одному из моих секретарей. Несомненно, вам подыщут другую, если вы обратитесь к дворецкому. Ваши обязанности и ваше жалованье — личное дело его королевского высочества. Я просто хочу, чтобы, пока вы находитесь во дворце, вы вели себя подобающим образом и не затрудняли работу двора. Всего хорошего.
— Всего хорошего, — сказал Джим и вышел.
Вот, значит, какие дела. Могло быть и хуже — Гедель мог связать его по рукам и ногам сотней мелких обязанностей, и у него бы не осталось времени на то, зачем он сюда приехал.
Зачем же, собственно?
Сам принц этого не знал. Он привязался к Джиму, как одинокий ребенок привязывается к людям в ответ на их дружелюбие, так же он женился на Аделаиде, потому что она была добра к нему. Он хотел, чтобы Джим защитил его, но также хотел, чтобы Джим сам определил, от кого ему следует его защищать и как. Джим чувствовал себя обязанным выполнить эти ожидания, и не только ради Аделаиды; ему нравился принц — он был всего лишь запутавшимся ребенком, но ребенком с чувством долга и решимостью его выполнить. Он был, как Пьеро: немного помешанный, влюбленный и милый, но слишком чистый и бесхитростный для этого жестокого мира. Джим должен был стать хитрым слугой, ограждающим его от опасности.
Неплохая роль, если подумать. Но Джим был не дома, придется познакомиться с местностью. Целый день Джим провел в спорах с дворецким и наконец выбил себе небольшую каморку на чердаке. Она располагалась прямиком над более удобной комнатой Бекки. Вечером Джим решил пройтись и оглядеться. Он надел модный твидовый пиджак, цилиндр, зеленый галстук и неторопливо направился к центру города.
Любопытное место этот Эштенбург: наполовину немецкий, наполовину богемский, наполовину средневековый, наполовину барочный, наполовину рациональный и современный, а наполовину совершенно спятивший. На западном берегу реки — дворец, государственные учреждения, банки, посольства и отели, университет и собор. На восточном берегу старый город теснится вокруг скалы с Красным Орлом. Такой грязи, шума и разора Джим не видал нигде в Европе, по крайней мере, с тех пор как в Лондоне снесли трущобы вокруг Севен-Дайлз, чтобы проложить Чаринг-Кросс-роуд. В самой старой части даже нет улиц — дома стоят, прижавшись друг к другу, как стадо овец. Существовала даже легенда, что дома могут по ночам переходить с места на место. Согласно другой легенде, туман с реки любит шутить шутки с городом: слизывать статуи, менять номера домов, переделывать украшения фронтонов и окон.
Джим был заинтригован, он как раз собирался перейти через старый красивый мост и углубиться в недра старого города, но его привлек запах жареных сосисок и пива, доносящийся из погребка в университетском квартале. Там звучала музыка: тромбоны играли веселую польку. Джим поддался искушению и спустился внутрь.
 
Погребок был тесный, дымный, заполненный одетыми в форму студентами. Форма — узкие брюки и полувоенный мундир с эполетами и лентами на лацканах — указывала, к какому институту они принадлежат. Их там было человек восемьдесят — девяносто, а пивная вмещала, наверное, не больше тридцати. Краснолицые музыканты гремели трубами на крошечной платформе в конце комнаты. Сквозь сигарный дым Джим разглядел столько оленьих рогов и чучел, что их бы хватило на небольшой лес.
Он сел в углу, заказал сосисок, квашеной капусты и кружку пива и тут понял, что попал именно в самый центр эштенбургского вольнолюбия, туда, где сильнее всего кипели политические страсти. Рядом с ним завязался яростный спор.
Причиной оказалась королевская семья и их отношение к германскому вопросу. Студент с красно-черными эполетами стучал кулаком по столу и громко, нудно разглагольствовал, заглушая и собеседников и музыкантов. Он выглядел так, что Джиму не хотелось бы встретиться с ним еще раз — дикие глаза, бледное лицо и пузыри пены в уголках рта.
Его поддерживали криками остальные красно-черные, стараясь перекричать небольшую группу студентов в желто-зеленом за соседним столом. Джим пытался вникнуть в то, что говорит оратор, когда служанка принесла пиво (судя по виду, с полгаллона) в глиняной кружке с оловянной крышкой. Он поднял кружку и тут получил такой тычок в спину, что целая пинта пены оказалась на деревянном полу.
— Ach! Mein Herr! Прошу прощения… черт тебя подери, Райнер! Может, подвинешься, а? Позвольте мне заказать вам еще пива, сэр…
Джим обернулся и увидел коренастого кудрявого студента с яркими голубыми глазами, пробирающегося через толпу и пытающегося сесть. Он был из бригады желто-зеленых.
— Ничего не пролито, — сказал Джим, — кроме пены.
— Тогда я закажу вам еще пены. Вы из Англии?
— Джим Тейлор. — Джим протянул руку для пожатия. — А кто вы?
— Карл фон Гайсберг, студент философии. Хочу извиниться за то, что вам приходится слушать этих мистических гегельянцев, таких, как этот Глатц. — Он указал на оратора.
— Что он говорит? — спросил Джим. — Мне казалось, я слышал фразу кровь и железо. Это слова канцлера Бисмарка, не так ли?
Лицо Карла фон Гайсберга выразило отвращение.
— Пустая болтовня. Есть группа студентов, боготворящих Бисмарка и все немецкое. Раса, кровь и священная судьба Великой Рацкавии. Полная чепуха.
— А вы на стороне принца Рудольфа и демократии, да?
— Целиком и полностью! — сказал фон Гайсберг. — Он не идеален, но это наш единственный шанс. Эти люди отдадут нас прямо в руки Бисмарка, а это смерть. Даже Франц-Иосиф лучше.
Это было примерно то же, что говорил Дэниел Голдберг, а Карл фон Гайсберг казался веселым, шумным, беззаботным и честным малым, да и Джиму он все равно понравился, он заказал еще две кружки пива; и пока Джим ел свои сосиски и квашеную капусту, Карл рассказал ему предысторию спора.
— А кто этот Леопольд, которого он пару раз упоминал?
— Принц Леопольд. Старший сын короля…
— Я думал, старший — это Вильгельм, убитый кронпринц.
— Леопольд был его старшим братом. Он тоже погиб, много лет назад. Что-то странное было связано с его смертью, какой-то замятый скандал. О нем теперь не говорят, как будто хотят забыть, что он когда-либо существовал. Глатц и его команда выдвинули идею, будто Леопольд был погибшим героем, которого предали трусы и изменники… Неплохой тактический ход, так им вовсе не нужно иметь дело с реальностью.
Покрытый пеной оратор совсем обезумел и теперь завладел вниманием большинства собравшихся. Джим внимательно слушал, но слова было трудно разобрать из-за шума.
Вдруг кто-то крикнул:
— Но ты не хочешь рацкавийского короля! Тебе нужна германская марионетка!
— Это ложь! — завопил Глатц. — Я хочу настоящего рацкавийского правителя! Правителя, достойного Вальтера фон Эштена, а не этого жеманного клоуна и его английскую шлюху!