Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

— Маленькая тень, будто кошачья, однако это был человек. Гомункул, вроде тех, что создавали алхимики из старых рассказов. Он все бегал туда-сюда по откидному мостику…
Либерман закрыл глаза и, дрожа всем телом, вздохнул.
— В общем, они подняли его на борт, а потом и повозку — подъемным краном. Мы с приятелем ушли оттуда и позже по суше добрались до Роттердама. Второй раз я услышал о Цадике на борту корабля в ту ночь, когда мы переправлялись сюда. Я стоял на палубе — внизу воздух был спертым и прокуренным — и старался спрятаться от ветра за одной из спасательных шлюпок. И вдруг услышал разговор двух человек. Я должен был прислушиваться — двигатель работал, я даже чувствовал толчки за переборкой — так это, кажется, называется? И вот, я стоял там, кутаясь в пальто, и увидел силуэты двух людей. Они оперлись на перила и говорили по-английски.
Один из них сказал: «Пятьдесят шесть пассажиров, по пять гульденов с каждого. Итого двести восемьдесят. Ты должен мне десять процентов — двадцать восемь гульденов». Я узнал его голос, это был чиновник, ставивший пассажирам в документы штамп, позволяющий подняться на борт.
Другой ответил: «Ты не говорил про десять процентов. Мы договаривались о пяти».
Чиновник сказал: «Цена выросла. Это в последний раз мы так плывем из Роттердама; власти тоже хотят иметь свою долю. Но мне ведь надо зарабатывать. Десять процентов — или я пойду к Цадику».
Второй поворчал, но добавил несколько монет. Потом спросил: «Я слышал, что Цадик в России. Ты вернешься туда?»
«Он едет в Лондон, — ответил чиновник. — Все уже почти готово».
Второй спросил: «Если этот трюк больше не удастся, что будем делать в другой раз?»
Чиновник ответил: «Когда будешь в Лондоне, отправляйся на Блэкмур-стрит к мистеру Пэрришу. Он тебе все расскажет».
Из-за гудка я не расслышал, что сказал второй. Потом они пожали друг другу руки, и чиновник ушел. Другой остался на палубе, пока пароход не вышел из дока и не покинул гавань. Тогда он направился вниз. А у меня как раз начался приступ морской болезни.
Либерман замолчал и откинулся на спинку стула.
Голдберг постукивал кончиком пера по зубам и что-то обдумывал.
— Ты сказал — Пэрриш? — спросил он. — На Блэкмур-стрит?
— Это то, что я слышал. И более ничего. Простите, Голдберг, но я не мог следить за ним, когда мы сошли на берег. Я был чуть живой. Так что больше об этом Пэррише ничего не знаю… А вам что-нибудь говорит это имя?
— О да, — ответил Голдберг. — Я слышал о мистере Пэррише. Но не знал, что он в этом замешан… Либерман, это чрезвычайно любопытно. Я вам премного благодарен.
Глаза Либермана были закрыты. Камин не горел, и в комнате было промозгло. Голдберг взял с кровати одеяла и накрыл ими молодого человека. Затем с тоской взглянул на свои сигары, но довольствовался тем, что зажал одну из них между зубами, не раскуривая; подняв воротник пальто и обернув вокруг шеи шарф, он принялся писать.
  
Глава третья
 
Метрическая книга
 
На следующее утро, наказав Саре-Джейн присматривать за Харриет, а Элли не пускать посторонних, Салли отправилась в свою контору в Сити.
Три узких пролета лестницы вели на последний этаж старого дома в Бенгал-Корт, что недалеко от собора Святого Павла. В этом же здании ютились страховой агент, окулист, торговец табаком, служащий американской компании по производству печатных машинок, а также офис «Трайсайклинг газетт». Здесь все занимались своим делом, и соседи были довольно дружелюбными людьми, однако Салли не давала покоя мысль, что каждый из них мог следить за ней. Иначе откуда Пэрришу столько знать про нее, если у него не было шпионов?
Маргарет Хэддоу была уже на месте. Двумя или тремя годами моложе Салли, она казалась старше из-за своего строгого, неприступного вида и сухих манер. Салли безоговорочно доверяла ей. Их секретарша, Сисли Корриган, приехала из Бромли, У нее была больная мать, и она обычно появлялась на работе чуть позже.
— Дел много? — спросила Салли, снимая шляпку и плащ.
 
— Не очень, — ответила Маргарет. — До завтра нужно разобраться с акциями южноамериканских шахт, а еще я бы хотела, чтобы мы вместе посмотрели досье мистера Томпсона. В три у меня встреча с миссис Уилсон. Разговор будет о золотых приисках в Австралии — похоже, там дела идут весьма неплохо.
— Ты можешь отложить все и сделать кое-что для меня?
— Конечно, а что случилось?
Салли поведала ей свою историю. Она рассказывала ее не в первый раз, но до сих пор сама не могла поверить в происходящее. Маргарет несколько раз была во Фруктовом доме, знала Харриет, и ее реакция оказалась куда более сочувственной, чем у адвоката и клерка.
— Это возмутительно! — заявила она — Чем могу тебе помочь? Если хочешь, чтобы я дала показания в суде, — только скажи.
— Надеюсь, до суда не дойдет, — ответила Салли. — Хочу до слушаний выяснить, зачем ему все это нужно. Если я буду знать, в чем дело, то пойму, как с этим бороться. Сегодня я собираюсь в церковь, посмотреть метрические книги — поезд через сорок минут, — но мне нужно разузнать что-нибудь об этом Пэррише. Ты можешь сходить к нему вместо меня?
— Конечно! И что сделать? Застрелить его?
Салли улыбнулась:
— Пока не надо. Придумай какую-нибудь правдоподобную историю, будто у тебя к нему дело, и, может, удастся выяснить, чем он занимается… Хоть что-нибудь. Я даже не знаю, что искать, потому как не знаю ничего о нем самом. Любая информация будет полезной.
Салли добралась до Портсмута к полудню, и двухколесный экипаж отвез ее к дому приходского священника церкви Святого Фомы в Саутхеме. Это была окраина города: маленькие невзрачные дома из кирпича, грязные лавки — отдаленное местечко на железной дороге, куда еще не добралась цивилизация. Церкви на вид было не больше пятидесяти лет: достаточно старая, чтобы обветшать, но недостаточно ветхая, чтобы вызывать интерес. Домик священника выглядел не лучше.
Как сообщила Салли служанка, пастор, мистер Мюррей, обедал. Может, она зайдет через полчаса? Салли согласилась и, чтобы убить время, направилась в храм. Это была обычная церковь эпохи готического возрождения, неприглядная, единственный интерес представлял список священников, висящий на стене. У мистера Мюррея оказалось пятеро предшественников. Сам он получил этот приход всего год назад, во время вымышленного венчания его здесь еще не было. Священника, служившего в то время, звали Бич.
Когда Салли решила, что мистер Мюррей, должно быть, закончил обедать, она вернулась к домику. Служанка проводила ее в кабинет пастора. Он был среднего возраста, высокий, худощавый и выглядел как-то сурово.
— Я хотела бы взглянуть на приходскую метрическую книгу, — сказала Салли.
— Вы в курсе, что наши записи начинаются лишь с 1832 года? — спросил мистер Мюррей. — Если вы пытаетесь выяснить что-либо о ваших предках, смею вас заверить, вряд ли вы что-нибудь найдете.
— Мне нужны лишь записи о бракосочетаниях, — ответила Салли. — За 1879 год. Мистер Мюррей, что у вас за приход? Спокойный?
— Люди здесь разные. Прихожан не так много, даже мало, я бы сказал. Люди приезжают и уезжают; в наши дни жизнь неспокойная, немногие остаются жить в том месте, где родились. В моем последнем приходе — в деревне — я шел по улице, и все, кого встречал, были мне знакомы, я знал их семьи, знал все, что с ними происходит. Здесь же я могу ходить по улицам целый день, но так и не встретить знакомого лица.
— А ваш предшественник, мистер Бич, вышел на пенсию?
Повисла пауза.
— Почему вы спрашиваете? — поинтересовался священник.
— Я хотела узнать о бракосочетании, которое состоялось здесь в 1879 году. Если запись о нем есть в книгах, я собиралась спросить мистера Бича, помнит ли он ту церемонию.
— Понимаю. Пастор Бич действительно сейчас на пенсии. Но, боюсь, я не смогу дать вам его адрес.
— Не сможете?
— Я его просто не знаю, — коротко ответил он. — Но если хотите посмотреть метрические книги, пойдемте в храм.