Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

Однажды она стояла у водопада Шаффхаузен в Швейцарии, подавленная его неистовой мощью. Упади она тогда, и ее вмиг унесло бы потоком, как если бы она не существовала вовсе. Сейчас она испытывала то же чувство. Огромная империя — миллионы фунтов, обширная, крайне запутанная организация, снабжение, экономика, тайное попустительство великих держав, с сотнями, если не тысячами вовлеченных в процесс жизней, — все это действовало под напором чудовищной силы, неизмеримо большей, чем все, что она могла бы ей противопоставить.
Да только это неважно.
Впервые она позволила себе подумать напрямую о Фреде. Что бы он делал, столкнувшись с чем-то, настолько превышающим его силы? И тотчас ответила себе: он хладнокровно сравнил бы себя и то, что ему противостояло, и, насколько бы оно ни оказалось сильнее, — что ж, он признал бы, что выбора нет; и не колебался бы, только засмеялся бы возбужденно и немедля бросился бы на штурм. О, как она любила эти светившиеся мужеством глаза! Ему чужда была безрассудная жажда риска; он всегда сознавал опасность, сознавал отчетливей, чем кто-либо в мире. Он всегда знал… о, сделать то, что нужно было сделать в пылавшем доме, о, сколько же мужества!..
Она споткнулась и вдруг осознала, что стоит на темной дорожке, прижимая к себе баул и безудержно, захлебываясь, рыдает; слуга стоял чуть поодаль с фонарем в руке. Через минуту (две? три?) она справилась с собой, вытерла глаза истерзанным носовым платком и кивнула слуге, предлагая идти дальше.
Да, думала она, он поступил бы именно так: соизмерил бы преимущества той стороны и все-таки ринулся бы в атаку, да с каким азартом! И она поступит так же, потому что любит его, своего дорогого Фреда, и не выкажет страха, хотя сейчас, когда она подходила все ближе, ужас перед Беллманом вгрызался ей в самое нутро. И каждый следующий шаг давался с великим трудом.
Но она справилась с собой. И с высоко поднятой головой, с дорожками слез, еще блестевших на ее щеках, поднялась по ступеням вслед за слугой и вступила в дом Беллмана.
В воскресенье Джим Тейлор проснулся поздно с раскалывающейся от боли головой и с ноющей болью в ноге; приняв с помощью рук сидячее положение, он увидел, что его колено в гипсе.
Он не мог понять, где он. С минуту он вообще ничего не помнил. Затем все — или только часть — вернулось, он упал на спину, в мягкие подушки и закрыл глаза, но только на миг. Он вспомнил, как Фредерик опять карабкался вверх по лестнице, к этой сумасбродной девчонке Изабел Мередит, и еще вспомнил, как вырывался из рук Вебстера и Макиннона и чьих-то еще, порываясь лезть вслед за Фредериком. Дальше в памяти был провал.
Джим опять подбросил себя на постели. Он лежал в комфортабельной, даже роскошной комнате, в каких еще никогда не бывал; за окном слышен был уличный шум, и было видно дерево — да где он, черт побери, находится?
— Эй! — крикнул он.
Рядом с кроватью он обнаружил звонок и с силой нажал его. Потом попытался сбросить ноги с кровати, но боль победила, и он снова крикнул:
— Эй! Фред! Мистер Вебстер!
Дверь отворилась, и на пороге возникла статная фигура в черном. Джим узнал вошедшего, это был Лукас, камердинер Чарльза Бертрама.
— Доброе утро, мистер Тейлор, — сказал он.
— Лукас! — воскликнул Джим. — Выходит, это дом мистера Бертрама?
— Да, сэр.
— Который час? И давно я здесь?
— Сейчас около одиннадцати, мистер Тейлор. Вас привезли сюда в пятом часу утра. Как я понимаю, вы были без сознания. Видите, доктор уже осмотрел вашу ногу.
— А мистер Бертрам здесь? Или мистер Гарланд? А Макиннон — где он?
— Мистер Бертрам помогает на Бёртон-стрит, сэр. Где находится мистер Макиннон, не могу сказать.
— А что мисс Локхарт? И Фредерик? Мистер Гарланд младший, я имею в виду. С ним все в порядке?
На невозмутимом лице Лукаса промелькнуло сочувствие, и Джиму показалось, будто ледяная железная рука сжала его сердце.
— Мне очень жаль, мистер Тейлор. Мистер Фредерик Гарланд умер, пытаясь вынести из дома молодую леди…
 
Внезапно комната поплыла перед глазами Джима. Он упал навзничь и услышал, как тихо закрылась дверь за вышедшим из комнаты Лукасом. И тут Джим понял, что он плачет, как не плакал никогда с самого раннего детства — рыдания невыносимого горя сотрясали его, смешанные с воплями ярости и отрицания — отрицания того, что он, Джим Тейлор, плачет, отрицания того, что Фредерик мертв, отрицания того, что Беллману позволят выбраться сухим из воды, — Джим знал, как все случилось. Фредерика убил Беллман так же точно, как если бы всадил нож ему в сердце. И он за это заплатит, Бог свидетель. Как могло такое случиться с Фредом… все те битвы, в которых они выжили, в которых сражались бок о бок… а как они разыгрывали друг друга, подшучивали, как смеялись…
Новый взрыв отчаянных рыданий. В тех романах, которые он читал и писал сам, мужчины не плачут, но в реальной жизни еще как плачут. Плакал отец Джима, когда умерла от чахотки его жена, мать Джима, которому было тогда десять лет; и сосед их, мистер Соломонс, тоже плакал, когда хозяин вышвырнул его семью на улицу, — плакал и сыпал яростными проклятиями; плакал Дик Мейхью, чемпион в легком весе, когда потерял свой титул, побежденный Бобом Горменом. В этом не было ничего позорного. Это было честно.
Он позволил горю излиться и немного успокоился, потом снова сел и дернул шнурок звонка. Не обращая внимания на боль, он спустил обе ноги на пол. Почти тотчас вошел Лукас с подносом.
— Мисс Локхарт, — сказал Джим. — Вы не знаете, где она?
Лукас поставил поднос на столик у кровати и передвинул его, поставив перед Джимом, который только сейчас заметил, что на нем ночная сорочка Чарльза. На подносе были чай, тосты и вареное яйцо.
— Мистер Бертрам сказал, как я понял, что она покинула Бёртон-стрит вскоре после того, как пожарные вынесли тело мистера Гарланда из дома, сэр. Куда она могла пойти, я не знаю.
— А мистер Макиннон? Простите, Лукас, если я уже спрашивал вас об этом. Понимаете, я более чем ошарашен. Что вам известно о том, что там произошло?
Лукас стоял рядом и, пока Джим пил чай и намазывал маслом тосты, пересказал ему все, что слышал сам. В пять часов утра мистер Вебстер прислал записку Чарльзу с просьбой о помощи. Чарльз тут же бросился на Бёртон-стрит и обнаружил, что Джиму нужна медицинская помощь: он упал, взбираясь по связанным простыням наверх к Фредерику. Чарльз тотчас отправил его к Лукасу, велел вызвать доктора, чтобы тот занялся ногой Джима, сам же до сих пор находится на Бёртон-стрит с Вебстером и, судя по всему, останется там еще на какое-то время. Салли же исчезла, как и Макиннон. Джим закрыл глаза.
— Я должен отыскать его, — сказал он. — Говорил ли вам что-нибудь мистер Бертрам обо всем этом, Лукас?
— Нет, сэр. Хотя я, конечно, догадывался, в общих чертах, что произошло нечто необычайное. Я должен посоветовать вам, мистер Тейлор… доктор, который врачевал вашу ногу, особенно настаивал, чтобы вы не двигались. Мистер Бертрам приказал мне подготовить для вас комнату и передал, что вы останетесь здесь надолго, и чтобы вам было здесь удобно, сэр. И я действительно посоветовал бы вам…
— Все это очень мило с его стороны, и я так и скажу ему, когда увижу. Но отсиживаться здесь мне никак нельзя — дело срочное. Вы могли бы вызвать мне кеб? Да, еще одежда — думаю, все мои вещи сгорели… черт побери, только сейчас вспомнил: я же был в одной ночной сорочке. Вы сможете подобрать мне что-нибудь из одежды?
Пятнадцать минут спустя, в дурно сидящем на нем костюме Чарльза, Джим уже ехал в Айлингтон. Когда кеб остановился перед дверью Салли, Джим велел извозчику подождать и кое-как (с помощью трости, одолженной у Лукаса) взобрался по ступенькам к двери и позвонил.
Почти тотчас хозяин дома отпер дверь. Он был старый их друг: в прежние времена, еще до появления Салли, он работал на Фредерика, так что хорошо всех их знал. Он казался встревоженным.