Взята (ЛП)

 — Она жила с тобой, верно?
 — Да. Иногда я ловила ее и мою маму на этих сверхсекретных встречах. Я называла их так, потому что они так странно относились к этому. Теперь я понимаю, что моя тетя, должно быть, знала о деньгах, которые перейдут из рук в руки, когда будет выбрана следующая из нас.
 К тому времени, когда этот день настал, я почувствовала, что она ненавидит мою мать. Я не знала почему, не тогда.
 Я однажды подслушала их разговор. Это было в наш шестнадцатый день рождения. Я пошла в комнату своей тети, чтобы позвать ее на празднование. Она вскочила со стула. Она могла ходить, но была такой старой, что ей было легче в кресле. Но она была на ногах, а моя мама сидела на краю ее кровати. Они спорили громче, чем обычно, и моя тетя сделала то, чего я никогда от нее не ожидала. Она дала моей матери пощечину, и я до сих пор помню ее звук и ее точные слова: — Ты видела, что они сделали с твоей сестрой, и ты положишь своих детей на эти блоки? И для чего? Меня от тебя тошнит.
 Есть еще кое-что, о чем я ему не говорю. Как моя тетя сказала моей маме, что это должна была быть она. Что Либби не сделала бы этого. Она бы сделала по-другому.
 Тогда они поссорились, и моя мама запретила ей приходить на празднование дня рождения. Шер заперла ее в своей комнате, как будто она была ребенком.
 Когда я позже отнесла тете Хелене кусок праздничного торта, она солгала мне, сказав, что чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы прийти. Я думаю, это был единственный раз, когда она солгала мне.
 Я делаю глубокий вдох.
 — Пожалуйста, позволь мне позвонить ей сегодня, — я не выше того, чтобы просить милостыню, больше нет, — Ты можешь быть в комнате. Чего ты боишься, что я скажу? Я просто хочу поговорить с ней, сказать, что со мной все в порядке. Услышь ее голос.
 Что бы подумала моя тетя, если бы я сказал ей правду? Что я начинаю испытывать чувства к своему мастеру Скафони. Она бы тоже дала мне пощечину?
 Он заезжает на стоянку, подъезжает к докам. Я узнаю человека, который приветствует нас. Тот же мужчина, что и вчера.
 Себастьян выходит, отдает ключи. Он открывает багажник и достает нашу дорожную сумку. Когда он открывает мою дверь, я просто смотрю на него снизу вверх.
 Я не могу выбраться. Я не хочу. Я чувствую, как мои глаза снова наполняются слезами, потому что мне страшно, и я не хочу возвращаться назад, и сейчас это хуже, чем раньше.
 Он вздыхает, велит мужчине погрузить сумку в лодку и присаживается на корточки. Он берет одну из моих рук в обе свои.
 — Я не хочу туда возвращаться, — говорю я.
 — Мы должны, Хелена.
 — Почему? — я качаю головой, — Ты можешь решать. Тебе решать, что со мной будет.
 Правда, ненадолго. Не надолго.
 Мой желудок переворачивается при этой мысли.
 — Послушай меня, Хелена, — я качаю головой, — Послушай. Моя встреча в Вероне была хорошей новостью. Я пытаюсь... — он резко останавливается, делает вдох, меняет тему, — Ты должна доверять мне сейчас. То, что я сказал тебе вчера, не было пустыми словами, — я останавливаюсь, — Я не собираюсь передавать тебя своим братьям, — говорит он.
 — Что? Как? Как ты можешь это остановить?
 Он выпрямляется, так что мне приходится смотреть на него снизу вверх и щуриться от солнца у него за спиной.
 — Я не могу тебе этого сказать. Просто позволь мне разобраться с этим по-своему и доверься мне. Никто тебя не тронет. Ты будешь в безопасности.
  
 — Как я могу быть в безопасности на этом острове? С ними?
 Его лоб нахмурен. Он наклоняется, отстегивает мой ремень безопасности и вытаскивает меня из машины.
 — Дай мне несколько дней, и мы снова поговорим. Ты можешь это сделать?
 — У меня нет выбора, Себастьян.
***
          Когда мы вернулись, вокруг никого не было. Если не считать суеты, вызванной приготовлением пищи на кухне, и садовников, работающих снаружи, здесь тихо. Себастьяну нужно позвонить, и он исчезает в своем кабинете. Проведя час в своей комнате, я решаю выйти на улицу, прогуляться.
          Убывающий свет создает успокаивающий фон для моей прогулки. Сегодня вечером на небе не будет ни облачка.
          Я прохожу мимо бассейна, в котором тихо жужжит фильтр, ступаю на траву и поворачиваю к маленькой ферме. Он находится достаточно далеко от дома, чтобы запах не достиг его.
          Дюжина цыплят разгуливает на свободе и вдвое меньше ягнят. Интересно, убивают ли они их? Я думаю, что так оно и есть. Зачем еще держать ягнят? Цыплята для яиц, может быть, но не все из них.
          Я глажу двух ягнят, пасущихся у забора, когда прохожу мимо и направляюсь к огороду, лавируя между аккуратными рядами зелени. Когда я вижу клубничную грядку в самом дальнем углу, я наклоняюсь, чтобы сорвать горсть спелых ягод и запихнуть их в рот одну за другой. Они меньше, чем те, что мы покупаем дома в супермаркете. Мягче и в сто раз слаще.
          Когда я насытился, я вытираю руки и поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом. Но я останавливаюсь.
          Здесь есть неухоженная тропинка между деревьями, и она ведет на восточную сторону острова. Я могу проделать долгий путь обратно к дому.
          Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я начинаю уверенно удаляться от дома в том направлении, куда мне не следует идти. Одно из мест, запрещенных для меня. Мне любопытно, почему запрещено.
          Это более долгая прогулка, чем я предполагаю, но отчасти я выбираю именно этот маршрут. Она заросла, если ее вообще когда-либо поддерживали в чистоте с самого начала, и становится больше походной. Как я выяснила, шлепанцы — неподходящая обувь.
          Листва здесь, кажется, тоже меняется. Становится все более дикой, грубой. Длинные ветви низких кустов царапают мои ноги, когда я иду, и я жалею, что не захватила свитер. С тех пор как село солнце, здесь сильно похолодало.
          Как раз в тот момент, когда я думаю, что мне следует повернуть назад, деревья уступают место поляне.
          Я останавливаюсь на краю большого круга травы, похожей на сено, и смотрю на него — мавзолей семьи Скафони.
          Холодный ветер задирает мою юбку и перехватывает дыхание, когда я стою, любуясь этим серым каменным зданием, более старым, чем любое другое на острове. Большим, внушительным и окончательным.
          Я делаю шаг на поляну, и мне кажется, что я вышла из одного мира в другой. Это самое странное, самое жуткое чувство. Я прижимаю к себе руки, растираю их, говорю себе повзрослеть. Конечно, это жутко. Там полно мертвых тел, пепла или пыли. Но ключевое слово — мертвых.