Взята (ЛП)

 Я поворачиваюсь к нему лицом, встречаю его угольный взгляд. Должно быть, он побрился сегодня утром, потому что я впервые вижу его без щетины на подбородке.
 — Или ты пошлешь свою мамочку выпороть меня? - я не могу не спросить, хотя знаю, что не должна этого делать.
 — Не-а, - говорит он, наклоняясь ближе, заправляя прядь волос мне за ухо. Он изучает меня так же пристально, как и я его. Интересно, что он видит? - Я сам тебя выпорю.
 Его рука на моем локте, пальцы сжимаются вокруг него.
 Дрожь пробегает по мне, и я не знаю, его ли это дыхание на моей шее или сами слова: сделай это. Я смотрю на него, сглатываю, моя улыбка исчезает по мере того, как его растет.
 — Ты не выиграешь со мной, Хелена.
 — Я не сдамся без боя, Себастьян.
 — Тогда выбирай свои сражения с умом, иначе ты измотаешь себя еще до того, как мы прибудем на поле боя.
 — Мы прибыли на поле боя в тот момент, когда меня заставили встать на плаху, чтобы меня тыкали и подталкивали, как будто я была скотом.
 — Если ты не будешь осторожна, это не будет препятствием, на которое я тебя поставлю.
 Я останавливаюсь, ответа нет, его вчерашние слова слишком свежи в моей памяти.
 Он имеет в виду столб для битья.
 Кто-то прочищает горло, и рука Себастьяна сжимает мой локоть.
 — Хелена, это Реми. Он что-то вроде дворецкого. Если тебе что-то понадобится и ты не сможешь найти меня, ты найдешь его, понятно?
 Я поворачиваюсь к Себастьяну и чувствую, что он имеет в виду больше, чем говорит.
 — Он тоже мой союзник? - я спрашиваю.
 — Надейся на меня, - говорит он, представляя меня Реми, который улыбается и кланяется.
 Затем он ведет меня к вращающейся двери, которая ведет в очень большую кухню. Бело-голубая плитка очень хорошо выглядит, и есть дровяная печь, где лепешки пыхтят по мере необходимости.
 Прилавки выглядят бетонными и очень современными, как и бытовая техника. Есть огромный остров, где повар стоит над варочной панелью, помешивая в кастрюле. От исходящего от него запаха у меня слюнки текут.
 Она старше, и ее седые волосы собраны сзади в пучок. Ей нравится держать руки на фартуке вокруг яблочных чипсов, и она нуждается в приветствии.
 — Это Мириам. Она наш повар.
 — Приятно познакомиться, - говорю я, подходя ближе, чтобы заглянуть в кастрюлю.
 — Что это? - я спрашиваю, хотя я не хочу казаться заинтересованной в чем-либо, что он должен мне показать.
 Она отвечает по-итальянски и, пока он переводит, опускает ложку в бульон и протягивает мне, чтобы я попробовала. Она делает движение, чтобы я подула на нее, и, я понимаю, она мне уже нравится.
 — Запас для сегодняшнего супа, - говорит Себастьян, - Это вегетарианское блюдо. Ты ведь вегетарианка, верно?
 Я бросаю на него ошеломленный взгляд.
 — Да. И это восхитительно, - говорю я, адресуя последнюю часть Мириам, которая гордо улыбается. Я не благодарю его за то, что он согласился с моей диетой.
 — Я дам тебе знать, где ты будешь обедать каждый день. Если ты пропустишь прием пищи, ты ждёшь до следующего. Запомни это.
 — Не пропускать прием пищи, иначе меня отправят спать без ужина. Поняла.
  
 Он улыбается, и его рука сжимает мою руку немного крепче. Я следую за ним через открытую дверь на яркий солнечный свет. Стою с минуту, наслаждаясь его лучами, его теплом. Отсюда я могу видеть на расстоянии, что одна из трех лодок исчезла. Он следит за моим взглядом.
 — Моя семья уехала с острова на целый день, - я поворачиваюсь к нему.
 — Когда ты сказал, что разобрался со своей матерью, что это значит?
 — Это значит, что она дважды подумает, прежде чем снова причинить тебе боль. И чтобы уточнить, она моя мачеха.
 «Мачеха?»
 Но прежде чем я успеваю спросить еще, он снова уводит меня прочь.
 — Сюда.
 Мы прогуливаемся по территории, и я испытываю благоговейный трепет. Я никогда не видела ничего столь безмятежно прекрасного, как Изола Анабель. Трава пышная, окружающая ее вода — Адриатическая, я полагаю, — тихая и голубая.
 Там есть бассейн, который зовет меня. С тремя сестрами плавание было моим временем побыть в одиночестве. Это мое убежище - находиться под поверхностью. Бассейн олимпийского размера, а по окружности расположены удобные шезлонги.
 — Где находится сама Венеция?
 — Примерно в пятнадцати минутах езды на лодке отсюда.
 — И на этом острове больше никого нет, кроме вашей семьи и персонала?
 — Правильно.
 — Они тоже здесь живут, персонал?
 — Да. Вон в том здании они живут, - он указывает на уменьшенную копию дома. Каменна кладка такая же красивая, как и у главного дома, расположенного в небольшом выступе деревьев.
 Мы поворачиваем обратно к дому, где я вижу то, что, как мне кажется, может быть моей любимой частью – внутренний дворик. Это крытое пространство с большим камином, обеденным столом, который, похоже, вмещает примерно половину того, что внутри, с большими удобными стульями вокруг него и зоной отдыха с разноцветными подушками. Каждая зона отделена ковром, а над головой висит огромная марокканская лампа.
 — Это прекрасно, - говорю я, мои глаза прикованы ко всему, захвачены всем этим, желая принять все это.
 — Остров не очень большой, так что ты не заблудишься, если отправишься на прогулку, но тебе нужно постоянно сообщать кому-то, где ты находишься. Единственная часть, куда тебе не разрешается ходить, - это ист-сайд.
 — Почему?
 — Потому что я так сказал.
 — В какой стороне Восток? У меня здесь нет чувства направления.
 Он берет меня за руку, удивляя меня, ведет к противоположному краю дома и указывает. Странно, но на той стороне острова как будто темнее. Хотя я уверен, что это неправда. А сверху, над деревьями, я вижу серую каменную крышу здания.
 — Что там? - спросил я. Я спрашиваю.
 — Семейный мавзолей.
 — Ой, - это все, что ему нужно было сказать.
 На мгновение становится неловко, и я прочищаю горло.
 — Ты сказал, что Люсинда Скафони - твоя мачеха?"