Испытание верностью (СИ)

Я поцеловала любимого ворчуна в гладко выбритую щеку и принялась уплетать холодную гречку.
— И так сойдет, — но бутерброд всё-таки сцапала. — Пап, а если я полюблю мужчину старше меня, как ты отнесешься?
Он как держал в руках крышку от кастрюли, так и присел на стул, уставившись на меня.
— Да я просто так спросила. Ты чего? — рассмеялась, удивляясь подобной реакции. — Не переживай. Никто со стариками встречаться не собирается.
— Ну и вопросики у тебя, знаешь ли, — вытер вспотевший лоб, с осуждением зыркнув исподлобья. — Умеешь поднять давление.
Я вскочила со стула и обняла его за шею, пристроившись со спины.
— Папуличка мой любименький, я тебя вылечу. Хочешь, заварю ромашковый чай? Или завтра с утра напеку блинов? — буквально навалилась на него, продолжая обнимать и поглаживать серебристые волосы. Папа начал смеяться, шутливо пытаясь надавать мне по попе всё той же крышкой, от которой я умело уклонялась. 
— Ой, Лида, чувствую, тебе как раз такой муж и нужен, чтобы постарше да помудрее. Потому что одногодки с тобой не справятся. Ушатаешь их своей непокорностью да дурачливостью.
Впервые за долгое время мы вот так проводили вечер: без пререканий, завуалированных обид, недосказанности. А ведь раньше так было всегда. 
Убрав со стола и перемыв посуду, заглянула в комнату брата. Подошла к полке с книгами, прошлась по толстым переплетам рукой. Понюхала одеколон, подаренный мной незадолго до аварии. Уже привычно запершило горло. Будущее казалось серым и безрадостным, а неизвестность завтрашнего дня ещё больше нагнетала обстановку.
Вернувшись в комнату, долго смотрела в окно, пытаясь проанализировать поступки Егора. Неужели не примет на работу? Подумаешь, не сказала правду о личной жизни. Сделал проблему на ровном месте. Не любит он лжи. А кто её любит? Или он думал, что после всего я откроюсь перед ним как на ладони? Щас!!!
Только… он ключ к освобождению Дани. Стоит научиться послушанию. Завтра по любому объявится Тимур и я должна предстать перед ним с хорошими новостями.
Засыпая, перебирала в памяти прошедший день: поцелуй с Тарановским; едкий сигаретный дым, опаливший легкие от непривычки; властные пальцы на подбородке, заставившие поднять голову и прикоснуться к голубому льду и жар... жар сильных рук на своей коже.
  
Глава 7
 
Чтобы успеть к Студинскому вовремя, пришлось встать пораньше. Даже папа ещё посапывал у себя, а кухня уже наполнилась ароматом блинчиков. В кои-то веки можно порадовать родного человечка. Не всё же ему у плиты торчать. Хотя, что-что, а готовить он любит и считает, что лучшие кулинары мира – мужчины. А мы-то люди не гордые-е-е-е, знаем свое дело, помалкиваем. Кушать ведь хочется всегда. Кто ж меня накормит, если не он?
Решила, что сегодня вечером обязательно расскажу об увольнении с предыдущей работы и, дай Бог, порадую утешительной новостью. Хорошее было предчувствие. Не изгаженное серыми тучами с самого утра да мелкой моросью. К обеду метеорологи обещали солнце. На то и уповала, снимая со сковороды последний блин.  
— Уже проснулась? — на кухню заглянул папа, сонно потирая глаза. — Что-то ты сегодня рано. Ммм, блинчики? Здорово. Сейчас открою клубничное варенье.
Пока он копошился в кладовой, а потом в ванной, я быстренько переоделась, решив не выпендрёжничать, а одеться с комфортом. Хлопковое белое платье и мягкие удобные балетки. И пускай что хотят, то и думают. Я вчера так намаялась в туфлях, что при всём желании не смогу обуть.
А вот с макияжем пришлось повозиться. С украшений – мамины позолоченные часы. Мой талисман. Всегда пророчили удачу. Надеюсь, и в этот раз не подведут.
— Какая же ты у меня всё-таки красивая, — послышалось в дверях.
Я улыбнулась, послав отцу воздушный поцелуй. Его глаза на какой-то миг озарились гордостью, а потом снова потухли. Вспомнил о Дане.
— Для всех родителей их дети самые красивые, самые-самые, — улыбнулась грустно, прекрасно понимая с кем сейчас его мысли.
— И то правда, — проморгался, пытаясь справиться с повышенной влажностью в глазах. — Я чай заварил. Пойдем, позавтракаем.
 
Мне хотелось спросить, собирается ли он на этой неделе к брату, но сдержалась. Пожалела. Как бы он не сердился, не отгораживался бетонной стеной, а всё равно видно, что душа болит. Никогда не забуду его слёз после суда. Намертво они врезались в память. Пришлось и самой подставить лицо под настольный вентилятор, прогоняя слёзы. 
На этот раз позавтракала, как положено: со здоровым  аппетитом, не спеша. Решила, что с сегодняшнего дня возьмусь за правильное питание. Даже положила в пластиковый контейнер несколько блинов, обильно полив сиропом. На худой конец хотя бы этим заморю червячка.
Единственное, что слегка напрягало – расстоянии к офису. Пришлось добираться двумя пересадками, а это весьма затратно.
Перед входом в здание сверилась с часами: семь пятьдесят. Успеваю. Выравнивая дыхание от быстрой ходьбы, грациозно поднялась на первый этаж и сразу встретилась со вчерашней крикуньей-распорядительницей.
— Матвеева! — заорала так, что я от неожиданности едва не выронила сумку. Разве можно так с самого утра? — Ты куда вчера так ломанулась?
— Я?
— Ну не я же. Кстати, я Юля Александровна, начальница отдела кадров. Ты фотки принесла.
Ё-моё… Забыла!
— Нет.
— Нет?! — возмутилась, сложив на пышной груди увешанные браслетами руки. — Ты куда вообще шла? Думать ведь надо.
— Так меня никто ещё не принял работу! — наконец отмерла я.
— Ты мне тут дурочку не включай. Не приняли её. Ага. Ещё вчера поступило распоряжение оформлять.
— Как?
— Вот так! — подбоченилась, подмигнув. — Утерла ты носа остальным профурсеткам. Андреевич   так и сказал: «Берем». А ты что, не в курсе?
Я ошарашено переваривала информацию. Ну и… гад. «Заберёшь диплом» значит? Да я из-за него всю ночь не спала. Не мог, что ли, сразу сказать?
— Ладно, — Юля Александровна смилостивилась, устав ожидать от меня внятного ответа, — завтра занесёшь. И смотри, не опаздывай. Студинский терпеть не может непунктуальных.
Я кое-как кивнула головой, давая понять, что информация обработана и усвоена, и начала подниматься на второй этаж. Сердце громыхало в груди как сумасшедшее. Было и радостно, и волнительно одновременно. Я стала ещё на один шаг ближе к освобождению брата.
Словно во сне постучалась в дверь и, дождавшись разрешения, вошла в кабинет.
Студинский стоял возле окна, повернувшись ко мне спиной. Я в нерешительности замерла на месте, гипнотизируя коротко стриженый затылок.
— Опаздываешь, — прозвучало сухо, и хорошее настроение рухнуло вниз. Какой там «Доброе утро», я вас умоляю!
—  Могли бы и не мучить. Раз ещё вчера приняли решение, — нашлась что ответить.
Он развернулся, присев на подоконник и растянул губы в довольной ухмылке:
— А ты, значит, мучилась?
Если бы ты только знал.
— А разве не понятно?
— Это хорошо, что мучилась. — Сцепил на груди руки, продолжая изучать меня. — Если тебе полегчает, то я тоже не спал.
— С чего бы это?
В голосе послышалось сомнение. Что-то мне слабо вериться, что такой мужчина может страдать бессонницей по такому пустяковому вопросу.
Студинский кивнул на стул, приглашая присесть, и я заинтересовано уставилась на белую папку, небрежно брошенную на край стола.
— Видишь ли, Лида, — начал вкрадчиво, — дело в том, что я не могу допустить ошибку. Если ты начнешь работать со мной – то это на всю жизнь. Как в той дурацкой клятве: « и только смерть разлучит нас».
Я оторвала взгляд от папки и сосредоточила на мужественном лице. Что он несёт?
— Да-а-а, вижу, озадачил. А по-другому никак. Люди, работающие со мной – идут до конца. Я должен быть уверен в своей команде. Всецело ей доверять. Поэтому, — оттолкнулся от подоконника, сел в кресло и, облокотившись о стол, подпёр щёку рукой, — или ты сейчас сама расскажешь, что может быть в этой папке, — кивнул на белый картон, — или мы вместе изучим её содержимое.