Тайный ребенок для безжалостного дона (ЛП)

Я демонстративно перевожу взгляд с ее лица на тонкую рубашку, которую она носит. Ее соски торчат из-под материала, и мое горло сжимается, когда я заставляю себя снова посмотреть на нее.
— Если только ты на самом деле не голая под этим одеялом, — говорю я хрипло, так как не вижу ее нижней половины. — Думаю, у нас все в порядке.
Ее глаза встречаются с моими, и в их глубине кипит жар. Я рад, что я не единственный, кто чувствует это сводящее с ума притяжение между нами. Честно говоря, это упрощает задачу. Елена откашливается, прежде чем скинуть одеяло и встать на ноги. Она смотрит на меня, положив руки на бедра.
— Что ты вообще здесь делаешь?
Я прислоняюсь к изголовью кровати, закрывая глаза.
— Разве это не очевидно? Я пришел к тебе, волчонок.
— А Кэсси? Где она?
— С моей мамой. Я подумал, ей стоит переночевать там, дать тебе время побыть наедине с собой. Не волнуйся, мама о ней позаботится.
Она на мгновение обдумывает мои слова, прежде чем кивнуть.
— Думаю, мне не на что жаловаться. Я держала ее подальше от ее драгоценной внучки. А теперь, если ты меня простишь, мне нужно в ванную.
Она уходит, а я решаю, пока жду, ответить на несколько важных писем. Когда через несколько минут Елена снова появляется, ее лицо посвежело, и выражение ее лица стало намного яснее.
— Очень странно видеть тебя на своей кровати, — говорит она, подходя к прикроватной тумбочке, куда я положил её еду.
Вместо того, чтобы тянуться к тарелке, она хватает стакан с водой и выпивает его залпом. Я пристально смотрю на нее, когда она начинает уходить.
— Еда на тарелке предназначена для того, чтобы ее съесть, — заявляю я.
— Я не голодна.
Мои глаза сужаются.
— Елена…
На мгновение она пристально смотрит на меня, а когда понимает, что не выиграет, с раздражением хватает тарелку.
— Отлично. Я поем. Тебе когда-нибудь говорили, что ты властный?
— Возможно, я слышал это раз или два, — говорю я, улыбаясь.
Она начинает есть, а я продолжаю просматривать электронную почту. Оно странно одомашнено. Никто из нас не произносит ни слова, и все же я чувствую себя более непринужденно, чем когда-либо за последние дни. Находясь рядом с Еленой, я чувствую то же самое, что и тогда, когда Кэсси у меня на руках — умиротворенная.
Закончив есть, она ставит тарелку. А когда она возвращается, она садится передо мной, скрестив ноги. Я выгибаю бровь, глядя на ее пристальный взгляд.
— Что?
— Я ищу кнопку, — бормочет она.
— Какую кнопку?
— Ты странно добр ко мне. Я подумала, что ты, должно быть, робот или что-то в этом роде.
— Верно, — говорю я безучастно. — Потому что в этом есть смысл.
Она смеется, плюхнувшись на кровать и глядя в потолок.
— Есть что-нибудь от моего брата? — спрашивает она.
— Майкл сказал, что с ним все в порядке.
— А мой отец?
— Он не покидал дом уже несколько дней, но, думаю, с ним тоже все в порядке. Я разговаривал с одной из горничных, и, по ее словам, он уже ел. Хотя он мало говорит.
Она вздыхает.
— Отлично. Я разрушила свою семью.
— Ты не разрушила семью, — поправляю я. — Им больно. Это нормально.
Она поворачивается и смотрит на меня теплыми глазами.
— Однако я это сделала. Мой отец назвал меня разочарованием, а брат сказал, что я для него мертва.
Я понимаю, что она допустила срыв. Это не то, что кто-то хочет услышать от своих близких. Ее отец и брат значат для нее очень многое, даже если она не всегда это показывает.
— Роман, твоя кличка для меня буквально беда. Ты называешь меня так, потому что я именно этим и занимаюсь. Я все порчу.
Она горько смеется.
— Знаешь, я думала, что изменилась. Последний год я провела, пытаясь стать лучше. Потому что я собиралась стать мамой и пообещала себе, что буду лучше во всех отношениях, чем та, что у меня была. Я знаю свои недостатки. Я знаю, кем я была до Кэсси, и я хотела быть лучше, но что, если я просто обречена быть этой эгоистичной, банальной сукой, которая отталкивает людей, которых она любит?
— Эй, посмотри на меня, — говорю я, заставляя ее поднять голову и посмотреть прямо мне в глаза. — Я не называю тебя бедой, потому что думаю, что ты все портишь. Это просто глупое прозвище, и, если ты не заметила, я еще называю тебя волчонок.
 
Она улыбается:
— Я заметила. И ты называешь меня так, потому что видел мою фотографию в костюме волка на Хэллоуин.
— Нет, — опровергаю я. Она недоверчиво смотрит на меня. — Ладно, может быть, частично да. Но… тебе нравится греческая мифология, верно?
Она кивает.
— Ну, в греческих мифах волки — символ свирепости и силы. Я называю тебя маленьким волком, потому что, если ты этого не осознавала, ты всегда была силой, с которой нужно считаться. И ты всегда будешь. Ты сильная, сильнее, чем кто-либо на самом деле думает о тебе. Ты никогда не отступаешь перед любым вызовом — и поверь мне, я знаю, учитывая, что я тот человек, который бросает тебе вызов больше всего. Честно говоря, ты меня иногда удивляешь. Если ты спросишь меня, я не думаю, что тебе когда-либо нужно было меняться. Ты всегда была совершено такой, какой ты есть.
Когда я заканчиваю, Елена смотрит на меня с трепетом на лице.
— Блин, Роман. Я тебе действительно нравлюсь, — мягко говорит она.
— Может быть, слишком много, — бормочу я. — Иди сюда.
Она делает это без колебаний, садится и приближается ко мне на кровати. Я хватаю ее запястье, мой палец скользит к ее ладони. Она дрожит, когда я касаюсь ее, и я улыбаюсь.
Когда-то я думал, что всегда буду обречен на жизнь, посвященную размышлениям о том, каково это — быть по-настоящему живым. Я не думал, что найду какое-то счастье. Но я понял, что Кэсси и Елена могут стать моим счастьем. Они могли бы быть для меня всем, если бы я только позволил себе чувствовать.
Я глажу ее по щеке большим пальцем. Она смотрит на меня, зеленые глаза сияют на ее коже. Она чертовски красива. Иногда действительно больно смотреть на нее.
— Елена, — ее имя срывается с моих губ, как молитва, мольба. Прямо перед тем, как я обниму ее шею и прикасаюсь к ней губами.
Пока мы целуемся, я позволяю себе свободно думать о мысли, которая крутилась в моей голове с пятнадцати лет. Даже когда я этого не осознавал. Даже когда я отрицал это.
Моя.
Глава 25
Елена.
Губы Романа прижимаются к моим, когда он притягивает меня ближе. Поцелуй горячий, страстный и вызывает у меня дикое желание. Мое сердце хаотично бьется в груди, когда его руки сжимаются вокруг меня. Роман полностью притягивает меня к себе на колени, так что я сажусь на него верхом. Он целует меня так глубоко, что я теряюсь в нем.
Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного ни с кем. В прошлом году это сводило меня с ума. После нашего момента в машине. Я все время задавалась вопросом: почему он? Как он мог обладать способностью вызывать столь сильные чувства? Я слегка прикусываю его нижнюю губу и чувствую, как он улыбается мне. Он отстраняется, его рука все еще лежит на моей щеке.
— Наверное, нам стоит поговорить об этом, — бормочет он.
— Наверное, — соглашаюсь я, несмотря на колотящееся сердце.
— Это может быть плохой идеей.
— Разве ты не слышал, Ром? — спрашиваю я, обнимая его за шею и притягивая нас еще ближе. — Я преуспеваю в плохих идеях.
Он издает тихое проклятие, пока я играю с прядями его черных волос. От напряженности в его глазах у меня перехватывает дыхание.
— Помнишь, как хорошо я тебя трахнул в прошлый раз? — тихо спрашивает он.
Выражение его лица сейчас такое открытое. Более открытое, чем я когда-либо видела.
— Возможно, — поддразниваю я. — Я смутно помню, каково это, когда ты скользишь внутри меня.
Теплый и невозможно твердый. Мои ноги напрягаются от воспоминаний. Не помогает и то, что я чувствую неопровержимые доказательства того, что, я уверена, сейчас находится в центре наших умов подо мной.