Последняя Империя

— За что?
— Не знаю!
Бахметьев повернулся к толпе. По случаю церемонии передачи власти он был одет в штатский костюм, лицо его находилось в тени, зато он хорошо видел освещенные заревом, возбужденные лица погромщиков. Там были женщины, бородатые старики, совсем детские лица. Но как-то сразу ему бросились в глаза несколько мужчин, стоящих в первых рядах. Молодые, все с аккуратно подстрижеными усиками под Джохара Дудаева, они не бесновались, а наоборот, были предельно спокойны и даже веселы. От их фигур веяло силой и уверенностью в себе. В пяти шагах от толпы Бахметьева догнал адъютант.
— Товарищ генерал, десант на подходе.
— Два взвода пусть оцепят деревню, чтобы мышь не проскользнула. Взвод сюда, и подтянуть к рассвету весь батальон.
Отдав приказания, генерал упругим шагом подошел к толпе.
— Какие претензии?
В ответ полыхнул возмущенный рев голосов, толпа раздвинулась и Бахметьев увидел завернутое в простыню человеческое тело. Один из тех, кто был поближе, торопливо откинул простыню, и генерал увидел красивое юношеское лицо.
— Пьяный Иван задавил Ахмеда!
— Да, ехал на тракторе и задавил!
— Он отстреливался!
— Да, и ранил двоих!
Говорили в основном двое стариков, остальные возбужденно продолжали кричать что-то на жуткой смеси русско-украинских слов и родного татарского. Кто-то крикнул:
— Эй, Семашко, пусть твои русские убираются из нашей деревни!
Генерал молчал, потом достал из кармана портсигар, чиркнул зажигалкой. Когда свет ее высветил лицо приезжего чиновника, толпа невольно притихла. Перед ними предстал вовсе не добродушный и всегда растерянный добряк Семашко. Это квадратное лицо с навеки застывшим выражением упрямства и воли, эти глаза с вечным прищуром целящегося человека, жестокую линию рта с рваным шрамом в самом уголке губ они не раз и не два видели в репортажах с полей боев в Чечне и Средней Азии. Подбежавший адъютант доложил губернатору:
— Все готово.
И тотчас на площади появились три десятка рослых парней в камуфляже, с автоматами на изготовку. Командир взвода, вскинув к виску руку, встал навытяжку рядом с Бахметьевым, но тот не дал ему ничего сказать, только ткнул пальцем в толпу:
— Вот этих пятерых взять, остальных разогнать по домам.
Когда десантники начали выдергивать из людской массы зачинщиков, толпа качнулась их защищать, но пара длинных очередей поверх голов и пяток брошенных в самый центр свето-шумовых гранат заставили всех обратиться в бегство. Вскоре на площади осталось лишь тело мертвого пацана, несколько головных платков да с десяток пар самой разнообразной обуви. Бахметьев повернулся к командиру роты.
— Чтобы ни одна сволочь не покинула село. Хорошо допроси этих пятерых, запиши адреса, кто они, откуда присланы. Да, и… прибери этого, — он мотнул головой в сторону трупа. — А то нехорошо, будет парень всю ночь лежать тут один. А мы пока закончим с моим украинским коллегой.
И «Волга» увезла из поселка обратно в Симферополь обоих представителей власти.
За ночь из поселка попытались выскользнуть еще трое. Все они оказались арабами, двое из Иордании, один из Египта. Так же приезжим из Ирана оказался и один из той пятерки, не понравившейся Бахметьеву. На следующее утро, лишь рассвело, началась зачистка села. С помощью русского населения быстро выявили самых явных исламистов из татар, к вечеру все было кончено.
Незадолго до этого, выглянув во двор из окна мэрии, генерал увидел лежащий на земле громадный каменный крест.
— Это что такое? — спросил он главу администрации поселка.
— Это крест в честь тысячелетия крещения Руси, он стоял вон на том холме, — мэр показал рукой на самую высокую сопку за окраиной села. — Но татары его свалили, сказали, что он возмущает их религиозные чувства. Вот, чтобы не разбили совсем, привезли его сюда.
— Ясно, — отозвался Бахметьев.
К пяти часам вечера все татарское население поселка, почти тысяча человек, было согнано на пустынный обширный пляж. Спустившись вниз, генерал остро почувствовал особый, йодистый запах моря. Его чуть штормило, и несколько минут Бахметьев как завороженный наблюдал за подымающейся и опадающей водной стихией. Море он любил безмерно, даже такое, серое, зимнее, штормовое. В свое время в детстве Бахметьев мечтал стать моряком, но судьба повернулась по-другому.
 
С трудом оторвавшись от созерцания, генерал со вздохом поднялся на специально приготовленный помост. Два столба, длинная поперечина и восемь свисающих вниз веревок с петлями не давали никому из собравшихся усомниться в истинном предназначении этого сооружения. Перед ним внизу стояли мужчины, женщины, старики и дети. Большинство из них были ни в чем не виноваты, но, чтобы дальше не лилась кровь, надо было идти на еще большую, акцентированную жестокость.
За спиной Бахметьева на помост вывели восьмерых задержанных. Руки у них были связаны, лица распухли от побоев — следы «хорошего» допроса десантуры. Отдельно на песке было разложено на всеобщее обозрение обнаруженное оружие: три автомата Калашникова, два пистолета, гранатомет «Муха» и несколько толовых шашек. Для Чечни подобный «улов» смотрелся жалким запасом расшалившихся пацанов, но для Крыма это было уже весомо. Дождавшись, пока всех задержанных расставят по местам, Бахметьев отработанным десятилетиями командирским голосом обратился к толпе:
— Говорят, вы хотите жить отдельно, без русских, хохлов, греков, молдаван. Живите. Я могу вас переселить в Сибирь, там такие просторы, что хоть неделю иди — никого не встретишь, ни русского, ни китайца. Хотите? Нет?! — Он сделал паузу, обвел толпу тяжелым взглядом. — Тогда живите здесь в мире и согласии со всеми остальными. У вас самый благодатный край. Этим летом в Крым приедут миллионы туристов, живите, как все живут в Сочи, на всех других курортах, и будете процветать.
Решив, что он сказал все, что надо, генерал обернулся к будущим жертвам, но в этот момент из толпы с явной издевкой донеслось:
— А, может, мы хотим жить, как в Турции!
Бахметьев живо обернулся.
— Ну, а в чем же дело! Могу устроить и это. Прямо сейчас все вы поплывете в Турцию, без корабля, саженками, брассом, по-собачьи, кто как сможет.
Он отдал короткую команду, и оцепление начало теснить толпу в море. В воздух тут же взвились истошные женские голоса, прозвучала пара очередей. Когда вся тысяча человек оказались по колено в воде, Бахметьев отдал команду отставить. Вынужденное купание в зимнем море сильно остудило всех собравшихся. После этого генерал обернулся к виселице и кивнул своим подчиненным.
— Начинайте!
Один из восьмерых задержанных, тот, что оказался ближе к генералу, на хорошем русском языке воскликнул:
— Я протестую! Я гражданин Иордании! Вы не имеете права!
— А мне начхать, что ты иорданец. Я, может быть, тоже наполовину мордвин, ну и что?
— Я приехал учить детей святым истинам корана!
— С автоматом вместо указки? Нам не нужны такие учителя. А учителей им пришлют из Москвы, я тебе обещаю. Коран они будут знать лучше тебя.
Когда длинная скамейка была выбита, и ноги всех восьмерых начали судорожно дергаться в поисках утраченной тверди, среди колыхнувшейся толпы снова поднялся женский вой и плач. Минут через десять, когда все было кончено, генерал снова обратился к собравшимся:
— На этот раз я вас прощаю, но если еще у кого в доме обнаружу оружие, выселю всю семью в Сибирь. Год назад я был в Иерусалиме. Там на Храмовой горе стоят две ваших самых почитаемых мечети и Храм Гроба Господня. И никто не считает это зазорным.
Он ткнул пальцем в сторону холма, на котором уже стоял православный крест:
— Если хоть один тронет его пальцем, я прикажу взорвать вашу новую, красивую мечеть. Теперь старейшин попрошу подойти поближе, остальные свободны.
Три часа Бахметьев разговаривал со стариками в здании мэрии, после этого в поселке Семеновка никогда больше не было никаких стычек. Но не везде все прошло гладко. В другой деревне губернатор все-таки выселил три семьи в Сибирь, и так как татары упорно уродовали местный православный храм, он взорвал только что отстроенную на заграничные деньги мечеть. Выполнил он и другое свое обещание. Из России прислали несколько сот мулл и учителей для местных мусульманских школ.