Последняя Империя

— Ну а при чем тут я? Моя задача была установить имена и адреса зачинщиков, что я и сделал. Вы же запретили мне проводить силовые акции против гражданских лиц внутри страны.
Малахов странно дернулся, с неприязнью посмотрел на своего бывшего друга.
"Топит, падла!", — понял он.
Итог всего разбирательства подвел Сизов.
— Хорошо, я предлагаю отстранить Малахова от руководства министерством внутренних дел и в темпе распустить "Союз молодежи". На его основе создать что-то вроде ОСОВИАХИМА, или ДОСААФА, как там это раньше называлось? Все имущество и надзор над функционированием «Союза» передать Министерству обороны.
— Давно бы так, — пробурчал Сазонтьев.
Малахов вышел из зала заседаний чуть пошатываясь, как человек после длительной болезни. Только одна мысль билась в его голове:
"За что? Я же хотел, как лучше. Они сами всегда так делали, а теперь я оказался крайний!"
До вечера Малахов пребывал в трансе. Он буквально на автопилоте передавал дела Матвееву. Глядя на довольного генерала, бывший министр понял — сдал его именно он. Но даже эта мысль не заставила его оживиться. Он отказался от традиционного «междусобойчика», и в десять часов вечера вышел из здания МВД.
— Куда? — спросил шофер.
— Домой, — тихо ответил бывший министр.
Шофер все косился в его сторону, и Малахов уточнил:
— За город.
Если бы он выбрал свою городскую квартиру, а стало быть, они поехали бы другой дорогой, все случилось бы совсем по-иному. Но… Когда машина тронулась, Анатолий Ильич достал из кармана табельный пистолет, снял предохранитель. Затем он замер, глядя в окно на ночную Москву.
"Несправедливо, несправедливо!" — билось у него в голове. Неожиданно в проеме между домов мелькнуло что-то яркое и знакомое. В отличие от городского, мертвого электрического света это пламя жило, двигалось, пульсировало.
"Факельное шествие! — мелькнуло в голове Малахова. — Да, сегодня же День десантных войск".
— Стой! — крикнул генерал своему шоферу, пряча пистолет. — Давай туда, на площадь!
На громадном пространстве мемориала на Поклонной горе двигалась огненная гусеница. Семьдесят тысяч подростков, завороженных общим действием, составляли единое целое. Вокруг толпились тысячи зевак, в основном совсем молоденьких девушек. На трибуне же стояли главные герои праздника, десантники, а рядом с ними — основные деятели "Союза молодежи": генерал-майор авиации в отставке Жигун и его молодой заместитель, красавец и лучший мотогонщик страны Михайлов.
— Да здравствует российская молодежь, самая патриотичная молодежь в мире! — крикнул в микрофон Жигун, и толпа отозвалась восторженным ревом.
— Вы — самые лучшие, вы — цвет нации! — продолжал Жигун. Ноздри бывшего аса, потерявшего в Чечне руку, раздувались. Великолепный оратор, он сам заряжался от своих речей и порой просто впадал в транс.
— Парад, стой! — крикнул он. Огненная гусеница послушно замерла. — Напра-во!
Толпа развернулась лицом к трибуне. Именно в этот момент на ней появился Малахов. Первым его заметил Михайлов, что-то шепнул своему начальнику. Тот сразу оживился. Но Михайлов еще не знал, что Малахов — уже бывший министр.
— Воины, вас приехал поприветствовать министр внутренних дел Анатолий Ильич Малахов!
Толпа ответила восторженными криками и свистом. Ее рев словно окрылил опального министра. Раскинув руки в стороны и вверх, Малахов приветствовал своих воспитанников. Он не пропускал ни одного подобного митинга, любил эту толпу, атмосферу всеобщего восторга и обожания. Когда шум наконец утих, Малахов начал свою речь. Как никогда раньше, он чувствовал себя сильным и могучим.
— "Союзники", дети мои! — с надрывом начал он. — Вы — единственная надежда Родины! Враг не дремлет! Он уже пробрался внутрь страны. Все вы знаете, что произошло Первого мая. Это позор для России!
Факельщики ответили гневным ревом. Переждав его, Малахов снова начал говорить:
— Когда эти длинноволосые педерасты оккупировали святыню России, Красную площадь, только вы смогли ее освободить.
 
После очередной паузы генерал обвел тяжелым, значительным взглядом собравшихся внизу и уже с голосом, полным истеричного бешенства, крикнул:
— Теперь вас снова хотят предать! Там, в Кремле, эти зажравшиеся сволочи, бывшие майоры и капитаны, навешавшие на себя маршальские звезды, решили закрыть наш "Союз"!
Взрыв общей ярости был страшен.
— Давайте пойдем туда! — Малахов ткнул рукой куда-то в сторону города. — И покажем им, на что мы способны!
За его спиной происходило непрерывное движение. Жигун, Михайлов и еще несколько деятелей "Союза молодежи" с бледными лицами обсуждали ситуацию. В конце концов Жигун осторожно тронул Малахова за плечо.
— Анатолий Ильич, вы несколько перегнули!
— Пошел на хрен! — буркнул в его сторону Малахов и крикнул в микрофон: — За мной, дети мои!
С неожиданной силой оттолкнув попавшегося на пути рослого десантника, Малахов быстро скатился вниз с трибуны, его тотчас же окружили, подняли на руки и начали подбрасывать вверх. Когда бывшего министра опустили на землю, его лицо было красным, потным от возбуждения. Кто-то сунул ему в руку горящий факел, и, подняв его, Малахов снова закричал:
— Вперед, за мной!
Ашот Хачатрян ехал на своей «Волге» по Кутузовскому проспекту, не ожидая в этот поздний час никаких особых приключений. Уже пять лет он на своей личной машине трудился таксистом, привык к столице, изучил ее всю и ни о чем плохом не думал в этот свежий, предосенний вечер. Когда навстречу ему вывалилась толпа с кое где еще мелькавшими, затухающими факелами, единственное, что он успел сделать, это затормозить. Сзади его машину тут же подперла синяя «десятка», и «Волга» оказалась внутри огромного людского муравейника. Кто-то рассмотрел в освещенном салоне шофера и крикнул:
— Смотри, черножопый!
Толпа ответила удовлетворенным рыком. Именно разбоя не хватало возбужденным, привыкшим громить все на свете подросткам. Сразу несколько самодельных дубинок начали бить стекла машины, распахнулась дверь, и упирающегося армянина выволокли из салона. Кепка упала с его лысеющей головы, на которую обрушились десятки ударов. В давке «союзники» мешали друг другу, каждый хотел излить на жертву свою ненависть. Остальная людская масса, обогнув круговорот избиения, полилась дальше, громя остановившиеся машины и избивая их владельцев. Никто уже не обращал внимания на их национальность, пол и возраст. В числе прочих была остановлена машина полковника ВДВ в отставке, возвращавшегося с торжественного вечера в честь Дня десантника.
— Вы что делаете, волки, я же вам в отцы гожусь! — успел крикнуть он, прежде чем ему проломили череп.
По ходу дела многие «союзники» макали свои потухшие факела в бензобаки машин, одна из них от неосторожной искры вспыхнула, что словно послужило сигналом. Через десять минут на проспекте пылало как минимум десять автомобилей, а толпа двигалась дальше, занимая всю улицу.
Первый раз «союзников» попытались остановить на пересечении Кутузовского проспекта и Большой Дорогомиловской. С десяток милицейских машин перегородили дорогу, и металлизированный начальственный голос начал вещать:
— Остановитесь! Я приказываю вам немедленно остановиться и разойтись по домам. В случае сопротивления будем применять оружие! Остановитесь! Я приказываю вам остановиться…
Но толпу невозможно было уже удержать, она перешла грань разума, и только звериные эмоции владели тысячами юнцов. При виде преграды «союзники» дружно взвыли и перешли на бег. Со стороны машин раздалось несколько нестройных выстрелов вверх, дважды бабахнули свето-шумовые гранаты, прочертив беловатые шлейфы, полетели к ногам подростков гранаты со слезоточивым газом. С таким же успехом выстрел из рогатки мог остановить слона.
Когда до нападавших оставалось метров тридцать, милиционеры наконец начали стегать по толпе свинцом. Но было поздно. «Союзники» пробежали по упавшим убитым и раненым, почти не заметив их, и с криками начали штурмовать баррикаду из машин. Полковник, до конца диктовавший свои наставления, погиб первым, один из водителей сумел развернуть машину и вырваться из смертельных объятий яростной массы. Гораздо меньше повезло тем милиционерам, кто не успел скрыться от погромщиков. Их ловили, нещадно забивали дубинками и ногами, отбирали оружие. Когда все семьдесят тысяч человек прошли неудачно построенную баррикаду, она запылала одним большим костром.