Последняя Империя

— Военное руководство страны еще раз доказало, что, вопреки мнению всех этих сволочей из-за «бугра», оно способно самоочищаться от позорящих его честь генералов и офицеров. При этом не идут в счет никакие прошлые заслуги или симпатии. Сегодня Россия получила еще один хороший импульс для движения вперед.
При всей этой взаимной истерии мало кто из аналитиков обратил внимание на то, что всех четырех выбывших губернаторов сменили люди, далекие от армейской жизни, простые чиновники и представители бизнеса.
 
ЭПИЗОД 50
2000 год, граница с Ингушетией, пропускной пункт "Кавказ"
Этот день ничем не отличался от десятков и сотен дней в Чечне. Самая адская работа именно здесь, на грани между миром и войной, когда уже не знаешь, кто враг, а кто нет. Там, в бою, все понятно, совсем не так как здесь.
Капитан Юрий Мирошкин с утра пребывал в плохом настроении, и виной всему была вступающая в свои права осень. Еще вчера острая синева бабьего лета словно увеличительным стеклом разжигала последнее тепло остывающего солнца, и капитан даже слегка позагорал, подставив свой коричневый торс слабым лучам осеннего светила. Но проснувшись во втором часу ночи, Мирошкин услышал, словно кто-то робко постукивает одним пальцем по железной крыше вагончика, и невольная тоска сжала его сердце.
"Еще одна осень на войне, снова грязь, холод, тоска", — подумал он. И сразу вспомнилось главное — то, что от него ушла Ленка, и тоска по любимой женщине накрыла сердце такой безнадежной мукой, что Юрий закусил край одеяла, чтобы не застонать и не разбудить спящих рядом офицеров. Противный вкус шерстяной тряпки окончательно прогнал остатки сна, и Мирошкин так и проворочался до утра, невольно слушая, как все требовательнее и злее дождь барабанит по крыше, а усиливающийся ветер иногда свинцовыми очередями швыряет капли в стекло небольшого оконца.
А в восемь утра капитан был уже на посту и с чисто физическим отвращением всматривался в чуждые ему лица женщин, старух, стариков, сравнивая их с мутными фотографиями в засаленных, мятых паспортах, пытаясь понять, что хотят сказать эти неприятные, вызывающие порой ненависть люди.
— А-а, гаспадин афицер, это он, просто тогда он был толстий, а счас савсем худай стал, — почти кричала Мирошкину в лицо высокая, худая как кочерга и такая же страшная женщина неопределенного возраста. При этом она наклонилась чуть ли не вплотную, и Юрия едва не вырвала от адской смеси лука, чеснока и давно нечищенных зубов. Сам престарелый старик ингуш, действительно мало похожий на фотографию в паспорте, стоял молча, медленно и редко моргая глазами.
К Юрию подошел его запоздавший напарник, капитан Василий Зелинский. За глаза их звали Тарапунька и Штепсель, настолько забавно смотрелись рядом рослый Зелинский и низенький, коренастый Мирошкин.
— Что у тебя? — спросил он, методично лузгая семечки.
— Семен, как думаешь, это он или нет? — спросил Мирошкин протягивая паспорт Зелинскому. Тот оценивающе взглянул на старика, потом на фотографию, потом снова на старика, а затем закрыл паспорт и, отдав его ингушу, махнул рукой, дескать — проходи.
— Сегодня что-то народу меньше, чем обычно, — сказал Юрий, раскрывая паспорт очередного старика, на этот раз чеченца.
— Дождь, сидят по домам, — заметил Зелинский, делая то же самое с паспортом его жены.
С обеих сторон блокпоста скопилось не менее сотни человек, желающих оказаться на другой стороне границы, но это действительно было мало. Обычно таких ходоков стояло раза в три больше. Что особенно убивало офицеров, так это то, что спустя часа два-три те же самые лица возвращались обратно либо в Чечню, либо в Ингушетию. Юрий зевнул, потом еще раз. Зелинский рефлекторно повторил операцию за ним и хмыкнул:
— Ты что это зеваешь, не выспался?
— Нет.
— А я так хорошо спал под этот дождь. Вчера из дома письмо пришло.
— Да? Что пишет Надежда?
— Юрка уже ходить начал, Аньку отдали в детский сад. Кстати, Надежда видела твою с этим… козлом. Говорит, он старше Елены лет на двадцать. Какой-то важный чин в городской управе. Лысый.
 
— Ну и хрен с ними. Пусть живет, пыль с лысины сдувает.
Офицеры знали друг друга давно, с училища, тогда они не особо дружили, но оба скоротечных курсантских романа происходили у всех на глазах. А затем жизнь в небольшом гарнизоне поневоле сблизила обе семьи, а командировки на Кавказ сделали мужчин едва ли не братьями. Вот только семейная жизнь Зелинского удалась, а у Мирошкина пошла наперекос.
К полудню Юрий окончательно выдохся. Ему казалось, что он заснет прямо с паспортом очередного ходока в руках. Плюнув на все, он отошел к вагончику и умылся. Как раз в это время со стороны Чечни подъехал здоровенный бортовой «КАМАЗ», а сразу за ним три белоснежных джипа с эмблемой ОБСЕ.
— О, опять эти шакалы евросоюзные, — заметил Зелинский, исподлобья поглядывая в сторону заезжих гостей. — Все ездят, нюхают, козлы!
— Да пусть ездят, авось когда-нибудь подорвутся на фугасе, а то все не верят, что тут идет война.
— А лучше, чтобы чеченцы утащили их в плен!
Как обычно, делегацию надо было пропустить без очереди, но для этого требовалось сначала проверить «КАМАЗ», буквально забитый галдящими, как сороки, чеченками и разным скарбом. Мирошкин занялся водителем, от джипов же подбежал не по годам молодой майор с лощеным лицом типичного "арбатского вояки".
— Ну, что тут у вас? — торопливо начал понукать он. — Давайте быстрее, мы на самолет опаздываем.
— Погоди, успеете, — сказал Зинченко и кивнул подошедшему сержанту: — Посмотри, что там.
Запрыгнув в кузов, сержант осмотрелся по сторонам и крикнул:
— Барахло разное! Тряпье, мешки с мукой.
— Ну пошарь там! Да гони этих баб с кузова! Пусть не придуриваются, что правил не знают, каждый день туда-сюда ездят!
Сержант с матом погнал пассажирок из кузова, Мирошкин, проверив бумаги водителя, подошел на помощь к своему другу и так же принялся проверять документы женщин из «КАМАЗа». Получив документы, они по одному лезли обратно в кузов, хотя сержант продолжал осмотр.
— Куда прете, — накинулся он на них. — Не видите, я еще не закончил!
В ответ те загомонили что-то на своем горластом языке, нимало не собираясь уступать солдату. Плюнув, тот продолжил копаться в ящиках и мешках. Молодой водитель «КАМАЗа» нетерпеливо посматривал из кабины, время от времени нажимая на газ и внося ревом своего двигателя еще больший шум. А московский майор снова начал атаковать, на этот раз Мирошкина.
— Э-э, капитан, ты давай не наглей, а! Хочешь себе неприятности получить? Ты их получишь, я гарантирую!
— Да отстань ты, — отмахнулся от него Юрий. — Нашел чем пугать. Дальше Чечни все равно не пошлют. Сержант, как там у тебя?
— Сейчас! — донеслось из кузова. — Ну-ка слезь с этого ящика! Кому говорю, слазь!
"С кем это он там," — подумал Мирошкин, и тут же в кузове грохнул пистолетный выстрел. Капитан еще поворачивал голову, а «КАМАЗ» уже тронулся с места, своим ревом почти заглушив визг попадавших от толчка чеченских женщин. Ближе всего к машине оказался Зинченко, он успел догнать еще не разогнавшийся автомобиль и, подтянувшись, рывком запрыгнул в кузов. Юрий видел, как Василий встал, но водитель заложил крутой вираж, объезжая бетонный блок, капитана мотнуло в сторону. А когда он выпрямился, снова послышались выстрелы, и тело Зинченко дернулось, перевалилось назад, через борт, и упало на дорогу. Эти двадцать метров Мирошкин пробежал на одном вдохе и почти упал на тело друга. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять весь ужас положения. Из пробитого виска друга пульсировала кровь, еще одна пуля прошла через глаз. А со стороны уезжающего «КАМАЗа» доносилась все разгорающаяся пальба. Лавируя по лабиринту из расставленных по дороге блоков, громоздкий грузовик никак не мог набрать скорость, по кабине водителя стреляли из нескольких автоматов, но и из кузова уже не прячущиеся боевики отвечали ожесточенным огнем. Их было трое, в грязном камуфляже, в черных масках. Разогнувшийся Мирошкин перехватил пробегавшего мимо солдата, выхватил из рук у того «Калашников» и, почти не целясь, выстрелил в сторону «КАМАЗа» из подствольного гранатомета. Выстрел получился удачным, граната опустилась точно в центр кузова и, очевидно, попала в какие-то боеприпасы, потому что сразу полыхнул невероятной силы взрыв.