Развод. Тот, кто меня предал (СИ)

Гробовая тишина, и абсолютная, черная темень пространства накрывает меня куполом.
— Здравствуй, — до гребаных мурашек знакомый голос Тьмы разрезает мою жизнь. — Вот и я.
Снова возвышается надо мной тенью, скалится, капает слюной на мою холодную кожу.
— За что ты так со мной? — едва слышно шепчу я, лежа на ледяной сырой земле.
— За то, что поверила в счастливый конец, — хохочет траурный, мерзкий голос и тянет ко мне свои черные щупальца, обхватывает ими живот.
— Не забирай! — кричу что есть мочи. — Оставь! Я смогу! Я справлюсь! — воплю изо всех сил, срывая голос, пытаюсь вырваться, но тело будто сковано цепью.
Тьма придвигается ко мне и опаляет ухо тошнотворной влагой:
— Поздно.
Глава 15. Плохая примета
— Ты поспорил на меня? — я воинственно упираю руки в боки и гордо вскидываю голову. — Признавайся, Епифанов!
Мирон лукаво улыбается озорной, дерзкой, мальчишеской улыбкой. Вместо ответа на мой вопрос подходит ближе.
— Кудряшка, ты чего маленькая такая? — щелкает меня по носу, а потом поднимает двумя пальцами за подбородок, наклоняется ниже и еще ниже.
Наши губы соприкасаются. Нет, это не поцелуй, просто касание. А я трепещу, внутри все колотится от переполняющих меня эмоций:
— Глупая малышка. Нет, я не спорил на тебя.
— Почему тогда ты преследуешь меня? — спрашиваю с вызовом.
— Есть в тебе что-то, отчего сносит крышу, Кудряшка.
Свет пытается пробиться через темноту. Я вижу, как начинает просвечиваться это полотно, но не могу ничего с этим поделать. Щурюсь от света, прикрываю глаза. Не могу пробраться ближе, снова ныряю в глубину.
— Я не ровня тебе, Мирон. Уходи, — утираю слезы, которые впитываются в ткань пуховика и ухожу как можно быстрее, но все бесполезно.
Меня перехватывают за руку и резко разворачивают. Мирон рычит, больно хватает за талию и крепко сжимает. На скулах у него ходят желваки, взгляд пускает молнии, из ноздрей разве что дым не валит.
— Не надо, Рита, не приказывай мне. Я сам решу, когда мне уходить. — Голос надрывный, нервный.
Меня качает. Плыву будто на волнах. Я что, в отпуске? Не помню ничего. Тошнит. К горлу подкатывает тошнота, голова просто чугунная, словно сдавлена в тиски.
Я пытаюсь что-то сделать, но все впустую, все бесполезно.
Как меня зовут? Боже, что происходит?
Яркая вспышка, и меня толкает спиной на стену. Снова приходит безлунная ночь и приносит с собой воспоминание.
— Доверься мне, прошу, — хватает за руки, молит меня.
И я понимаю, что у меня есть власть над этим парнем. У меня — бедной, безродной лимитчицы — есть власть над самым завидным женихом города.
— Я доверюсь, а ты ударишь в спину, Мирон. Так и будет, — говорю еле слышно. Горло болит от произнесенных слов.
Не пара я ему. Не дадут нам быть вместе. Чем дольше это все затянется, тем больнее нам потом будет расставаться.
— Дай мне доказать, Кудряшка. Я сберегу нас, малышка, слышишь?
Открывать глаза больно, ощущения такие, будто, пока я спала, кто-то насыпал мне под веки песка.
Смотрю на белый потолок. Раз квадрат, два, три, четыре, пять. Первый ряд, второй, третий. Это сколько получается? Пятью три? Пятнадцать, да?
У меня дома другой потолок, с красивыми модными трекерами освещения. Их можно врубить на полную мощность, и будет ощущение, что ты попал в торговый центр, а можно приглушить, и тогда создается романтическая, интимная атмосфера.
Я не чувствую тело. Вернее, не так. Чувствую боль сразу и везде. Руки, ноги, голова, спина и живот. Боль — она везде.
— Рита, — зовет меня незнакомый голос.
Медленно поворачиваю голову и смотрю на мужчину, который сидит на табурете.
Красивый.
Рубашка обтягивает широкие плечи и накачанные руки. Ему не больше тридцати, пшеничного цвета волосы, мягкие губы, голубые глаза. В них стоят невыплаканные слезы, в белках лопнули капилляры, губы сухие. Он выглядит испуганно.
  
Наверное, потому, что вся его белая рубашка в крови. Он поранился? Если это так, почему он сидит рядом со мной? Почему ему не оказывают первую помощь?!
Крови столько… О боже! У него наверняка серьезная рана!
Я честно пытаюсь открыть рот, но губы слиплись, а моих сил, чтобы разодрать их, не хватает.
— Не говорите ничего, — он придвигается ближе, кладет свою ладонь на мою руку и чуть сжимает ее.
Я чувствую, что ладонь у него сухая и теплая. А мне так не хватает тепла, мои ноги окоченели, мне бы носочки… Прав был Мирон — надо было надеть носки.
Мужчина тянет мне бутылку с соской, и я припадаю к ней. Он дает мне сделать пару глотков, а после жестоко отбирает воду.
— Простите, — его брови соединяются в хмурое выражение лица, — не подумайте, мне не жалко для вас воды, но вам нельзя много.
Он садится на стул и нажимает на кнопку на стене.
— Кто вы? — Мой голос или нет?
Я хриплю, как старый граммофон, кажется, что кто-то налил кипятка мне в глотку.
— Мы с вами незнакомы, — объясняет он, — меня зовут Олег, я случайно оказался на месте аварии.
— Вы пострадали? — спрашиваю с тревогой, ведь пятна крови на его рубашке говорят сами за себя.
— Что? — Олег наклоняет голову, не понимает ничего.
— Ваша рубашка, — указываю на его грудь глазами, — она вся в крови.
Олег громко сглатывает, два раза моргает и опускает голову. Запускает в волосы руки и сжимает их, как мне кажется, чересчур сильно. Затем резко выдыхает и поднимает растерянный взгляд:
— Это ваша кровь, Рита.
Я замираю.
Как стоп-кадр моей жизни. Я, лежащая на кровати под белой простыней, с торчащими отовсюду трубками, закатанными в гипс ногой и рукой. И чужой мужчина, взгляд которого кричит от бессилия.
В это время в палату входит доктор. Женщина в возрасте, в белом медицинском костюме, с шапочкой на голове.
— Здравствуйте, Маргарита, — говорит мягким голосом, — я Анна Ильинична, ваш лечащий врач. Вы помните, что произошло?
— Нет, — отвечаю ей и хмурюсь.
— Что последнее вы помните? — с участием спрашивает она и что-то помечает в своих документах.
Я задумываюсь, напрягаю мозг, ищу нить, за которую можно будет зацепиться.
— Помню,как сидела в кафе со своим знакомым, а дальше… дальше мы разошлись.
— Это все? — уточняет она, и я киваю.
Подсознательно, где-то очень-очень глубоко внутри, я знаю, что все это значит. Но на самом деле я хочу, чтобы она молчала. Чтобы все они замолчали.
Ощущения, как будто боишься произнести вслух самые страшные мысли, чтобы не накликать беды.
— Вас сбил автомобиль, Маргарита, — она говорит мягко. Жалеет меня.
Глаза по-матерински окутывают теплотой, лаской. Но у Анны Ильиничны много дел, много таких же, как я. А сколько их еще будет? Ей надо торопиться.
— А это кто? — спрашиваю у нее так, будто чужака нет в одной комнате вместе с нами.
— Это Олег Евгеньевич. Он оказывал вам первую помощь до приезда скорой, а после ехал за машиной и позаботился о вас здесь, оплатил индивидуальную палату, был рядом, ждал, когда вы очнетесь…
— Прекратите, — зло перебивает ее Олег. — Сейчас не до этого, есть дела поважнее.
— Что со мной? — спрашиваю глухо, безжизненно.
— У вас перелом голени и руки, множественные ссадины и ушибы мягких тканей. Сотрясение мозга, — отвечает доктор.
Сухой список бла-бла-бла, все не то. Мне безразлична эта информация.
— Мой ребенок?.. — вопрос звучит едва слышно, безэмоционально.
— Мне жаль, Маргарита, но плод не удалось спасти.
Плод. Никакой это не плод. Это ребенок. С уже сформированными ручками, ножками.
— Я должна была идти на скрининг, — бормочу в потолок и снова считаю квадраты. Один, два, три… — Вы не знаете, это мальчик или девочка?
Первый ряд, второй, третий. Всего пятнадцать. Должно быть пятнадцать.